Электронная книга - «Вечность длиною в год (СИ)». Краткое содержание книги:
Я вздыхаю, надеваю наушники, вновь включаю музыку. Это тоже Катькин подарок — она принесла мне ноутбук, таскает книжки (за последние недели я прочитал больше, чем раньше читал за годы), а теперь вот и наушники. Мы с Антоном накачали музыки — такой разной, что иногда я дивом даюсь. О чем мы думали, когда качали монгольскую народную песню?
И Катя, и Антон сейчас с головой в учебе. Они являются ко мне измученными, с серыми кругами под глазами. Они говорят о школе, уроках, грядущих экзаменах. Потом, словно очнувшись, резко меняют тему. Я знаю, как винит себя Антон. Ему кажется, что он уделяет мне мало времени, но я пресекаю на корню любые его попытки остаться на ночь, скрючившись на стуле, или прогулять репетитора.
Еще дважды Антон приходил с разбитым лицом. В последний раз он был избит настолько сильно, что я начал паниковать по-настоящему. В своей тупой звериной агрессии они еще и покалечат его, с них станется. Антон успокаивал меня, убеждал, что Славка получил так, что больше не полезет. Я ему не верил: он один, а там — стая. Но дни шли за днями, синяки успели сойти, а новых следов на лице Антона я не замечал. Быть может, скорые экзамены даже моих дураков-одноклассников заставили засесть за книжки.
Давал ли о себе знать Артем, я не в курсе. Возможно, я боялся услышать об этом, поэтому не спрашивал ни у Миронова, ни у Кати. Она как-то недавно сказала, что брат уже купил билеты на поезд — для себя и своей девушки. Значит, до их отъезда оставалось немного. И то хорошо, Антону будет хоть немного полегче.
И да, у меня рак. В общем-то, это настолько предсказуемо и банально, что я даже не удивляюсь особо, когда доктор все-таки объявляет мне диагноз. Он говорит так долго и витиевато, будто лекцию в мединституте читает. Жаль, что Антона нет. Ему бы, может, интересно было бы послушать. Понял бы он точно больше, чем я. Но я гляжу на маму — она вжалась в спинку стула, будто бы самым большим ее желанием было исчезнуть отсюда. Слезы текут, и она их не вытирает. Они капают на ее сложенные на коленях руки, и только в этот момент мне становится больно. Нет, все-таки славно, что Антона с нами нет.
Я улавливаю отдельные фразы из речи врача.
— Саркома… поражение слизистой оболочки желудка… кровотечение… назначают химиотерапию, но учитывая твое состояние… в любом случае… экспериментальные методы…
Он наконец-то замолкает. Я поднимаю на него взгляд. Он высокий и крепкий, еще совсем не старый, но уже полностью седой. Глаза у него светлые и такие усталые, будто бы он не спал уже многие дни.
«Поспали бы вы хотя бы часок», — хочется сказать мне, но вместо этого я киваю и произношу:
— Спасибо.
Я бы мог расспрашивать его, требовать объяснить все человеческим языком. Мог бы закатить истерику. Мог бы разреветься, и пускай все суетятся вокруг меня. Но я вдруг представляю себе Антона — вот он так же стоит перед каким-то мальчишкой и все, что ему хочется - выпить чашку крепкого до горечи кофе. Я представляю Антона на месте этого доктора и не чувствую ни раздражения, ни обиды.
— Кирюша… — произносит мама, громко шмыгнув носом.
— Все нормально, ма, — повернувшись к ней, говорю я. — Ты же слышала, химиотерапия и экспериментальные методы. Будем пробовать, да?
Она кивает. Она понимает, что все это — полнейший бред. Я понимаю — тоже. Но ей так будет легче, если меня будут колоть, и пичкать таблетками, и обследовать. Если это успокоит ее, то я потерплю.
— Сколько мне осталось? — спрашиваю я тем же вечером у доктора, когда мамы нет рядом.
— Мы не можем делать такие прогнозы… — начинает увиливать он. Я качаю головой, прерывая монолог, который он готовится произнести.
— Пожалуйста, скажите мне правду. Мне важно знать.
— Месяца два. Может, три.
— Хорошо, — киваю я и закрываю глаза. Хочется спать.
А на следующее утро приходит Антон. Сегодня суббота, он пробудет здесь почти весь день. Я улыбаюсь ему и говорю:
— Они наконец-то мне все рассказали.
— Я знаю, — он отводит взгляд, смотрит куда-то за окно, где ветер колышет ветки деревьев. На большинстве уже появились листья — такими зелеными они бывают только весной. Мне уже не доведется увидеть, как они пожелтеют.
— Давно ты знаешь?
— Уже три дня, — он закрывает глаза. — Но догадывался и раньше.
Каково же ему было: знать и скрывать это от меня? Улыбаться, беззаботно болтать, смотреть мне в глаза? Теперь ему должно быть легче. По крайней мере, я так надеюсь на это.
— Иди сюда, — зову я его. И когда он подходит и садится, я обнимаю его крепко-крепко. — Это хорошо, что они мне сказали. Мне теперь проще, правда.
— Ты должен бороться, Кирилл, — шепчет Антон. — С этим ведь можно справиться, отсрочить…
Я бы мог сказать ему, что уже не хочу бороться. Я устал. Господи, кто бы только знал, насколько я устал!
— Конечно. Я буду. Так легко ты от меня не отделаешься, — вместо этого произношу я. Ерошу волосы Антона, целую его в макушку. Его слезы пропитывают рубашку у меня на плече. Он плачет тихо-тихо, будто бы надеется, что я не узнаю. Но я знаю, конечно. В душе я плачу вместе с ним, но на деле не позволяю себе слабости. Мне осталось совсем чуть-чуть. Я потерплю. Я глажу его по спине, голове, напряженной шее и шепчу: — Я буду бороться, конечно, буду…
Кажется, это было только вчера, а на деле уже прошло несколько недель. Сейчас май, тополиный пух кружится в воздухе, щекотно лезет в глаза и нос. Нужно бы закрыть окно, но я откладываю это снова и снова. Вскоре вновь придет медсестра и уж точно на этот раз не станет потакать мне.
Но вместо медсестры приходит Анна Аркадьевна. Она сама позвонила мне, сама предложила, и я не стал отказываться.
— Здравствуй, Кирилл, — произносит она.
— Здравствуйте, — откликаюсь я. Непривычно видеть ее не в стенах собственного кабинета, без каблуков и яркого макияжа. Можно представить, что она пришла ко мне как друг, а не «врачеватель душ». Сейчас бы я точно не стал называть ее «сушеной воблой».
— Обожаю весну, — Анна Аркадьевна подходит к окну и открывает его еще сильнее. Вдыхает полной грудью, потом оборачивается ко мне. — Ходил сегодня на улицу?
— Нет, — на улице я не был с тех пор, как меня привезли сюда. По большому счету, я даже не интересовался, можно ли мне.
— Почему? — спрашивает она, а я даже не знаю, как ответить.
— Не знаю, — в конце концов признаюсь. — Нужно же спрашивать и чтобы кто-то шел со мной. Не хочу…
— Причинять беспокойство? — приходит она мне на помощь, заметив, как я замешкался.
— Да.
— Ты изменился, Кирилл, — задумчиво произносит Анна Аркадьевна, потом, будто бы встряхнувшись, энергично потирает руки и заявляет: — Знаешь что? Я узнаю у врача. Уверена, мы сможем это организовать. Там есть скамейка в тени, можно на ней посидеть.
И она действительно договаривается. Мне привозят инвалидное кресло. В первое мгновение меня затапливает волной такого жгучего, болезненного стыда, что слезы на глаза наворачиваются.
«Во что же я превращаюсь!» — бьется в голове отчаянная мысль.
Но Анна Аркадьевна садится в него сама, проезжается по палате под неодобрительным взглядом медсестры. А потом и вовсе подмигивает мне — совсем по-ребячески. И почему она раньше мне не нравилась? Сейчас я бы многое отдал, чтобы вернуть то время, которое потратил, дуясь на нее и на весь мир заодно, будто ребенок.
Мне все еще неловко, но я все же сажусь в кресло. Мог бы и дойти… наверное. Мы останавливаемся возле скамейки, которая уютно расположилась на заднем дворе больницы. Ее не красили, наверное, лет десять. Краска отшелушилась почти полностью, обнажая источенное жуками нутро. Но Анна Аркадьевна спокойно садится, откинувшись на спинку, задирает голову к солнцу, прикрывает глаза.
— Красота! — мечтательно вздыхает она. — Как же все-таки хорошо хотя бы на часок выбраться на свежий воздух. Спасибо тебе за это, Кирилл.