Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Кульминационным в развитии этой темы можно считать эпизод посещения подростком Арсеньевым вечерней службы. Уже то, что мы подведены к этой сцене постепенно, подготовлены к ней, свидетельствует об органичности вхождения героя в собственно церковный мир. Весь эпизод выполнен художником словно на одном дыхании. Герой вновь захвачен переживанием всенощной со всеми ее участниками, со всеми атрибутами и навсегда запавшими в душу подробностями. Показательно, что цитатами из молитв, псалмов, чтений и песнопений восстанавливается, по существу, вся последовательность той давней церковной службы. Очевидно, что Арсеньеву хорошо известен состав всенощного бдения, он добросовестно и в то же время легко, органично следует канону, поскольку, по его признанию, «все это стало как бы частью» его души, «и она, теперь уже заранее угадывающая каждое слово службы, на все отзывается сугубо, с вящей родственной готовностью». Мотив родного, близкого, соединенный с мотивом тишины, тихого света, является определяющим для этой сцены.

Личным чувством причастности к происходящему в церкви, какой-то особой интимностью окрашены многие и многие образы, приходящие из памяти. Это и «мягкие шаги священнослужителей, в теплых рясах и глубоких калошах проходящих в алтарь», и «тихая, согласная музыка хора», и «знакомый милый голос, слабо долетающий из алтаря», и священник, который «тихо ходит по всей церкви и безмолвно наполняет ее клубами кадильного благоухания», и «дивные светильничные молитвы», и «скорбно-смиренное “Да исправится молитва моя”» или «сладостно-медлительное “Свете тихий”». Мотив тишины, феноменологически соединяющий окружающую обстановку и субъективное состояние героя, еще более подчеркивает тему согласия его сердца с церковным обрядом. Стройность службы, внутренне осознанная и принятая Арсеньевым целесообразность ее составляющих, отзывается в его душе особым состоянием покоя, лада с самим собой и с миром, а также особым переживанием открывающихся здесь и сейчас истин, связанных с пониманием смысла очень важных для человека вещей – смысла человеческой истории и конкретной человеческой жизни. Можно сказать, что душе, подготовленной к открытию, высшая реальность открывается сама. Поэтому закрывающиеся и открывающиеся во время службы царские врата воспринимаются как знамение «то нашего отторжения от потерянного нами рая, то нового лицезрения его», «дивные светильничные молитвы» выражают «скорбное сознанье нашей земной слабости» и надежду на грядущее спасение. Стихиры «Свете тихий» со словами «Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний» рождают «видение какого-то мистического Заката», а «тот таинственный и печальный миг, когда опять воцаряется глубокая тишина во всей церкви, опять тушат свечи», переживается как «погружение в темную ветхозаветную ночь». Можно предположить, имея в виду общую концепцию книги, ее экзистенциальную направленность, что автор не случайно выбирает из церковных служб всенощное бдение, а не литургию. Именно эта служба требовала от православных особого усердия, совершалась в течение целой ночи до рассвета и предполагала «духовное рвение». Исторически она была связана с заповедью, данной Христом апостолам: «Бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который придет Сын Человеческий»[177]. Другими словами, всенощная как один из знаков православной и церковной составляющей пространства жизни героя в своем символическом содержании органично, очень естественно соотносится с напряженностью его встреч с реальностью, его «хождений» по «герменевтическому кругу».