Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Бунин принадлежал к художникам, четко ограничивающим себя собственно эстетическим содержанием. При этом он как художник XX в. не избежал соблазна некоторой эстетизации, например, тлена и разорения: «деревянный дом, обшитый серым тесом, конечно, гнил, ветшал, с каждым годом делаясь все пленительнее!..» (6, 86); «В силу чего русской душе так мило, так отрадно запустенье, глушь, распад?» (6, 86). Однако в целом «цветы прекрасного» в его творчестве не обернулись «цветами зла», потому что «в прекрасном мир для него оправдывается сам по себе тем, что <…> заключает в себе красоту и тем самым является источником бескорыстной радости, катарсиса, очищения, отрешения от дурных помыслов, заботы и страха, внушаемых им же. В этом смысле прекрасное <…> подготовляет дух к трансцендентному, помогает духу в его трудном восхождении per aspera ad astra. Оно создает атмосферу для прорастания и развития человеческого духа»[170].

Такое отношение к прекрасному помогло Бунину очень тонко соединить эстетическое с философско-этическим, духовным и избавило его от той дилеммы, которую его предшественник К. Леонтьев, очень близкий ему своим мироотношением, смог разрешить, лишь отказавшись вообще от литературного творчества.

И второй аспект, более драматический и напряженный, связанный непосредственно с противостоянием художника смерти и «гробу беспамятства».

Пространство индивидуальной жизни, восстанавливаемое памятью, органично устраиваемое по своим внутренним законам, вписывается героем-художником в автобиографический текст с тем, чтобы, продолжив его, «продублировав» в искусстве, уже наверняка удержать, сохранить, спасти от энтропии и разрушения. Тем более что создаваемый текст как будто с самого начала «приспособлен» к авторской задаче свободного обращения со временем и настроен на «обретение» пространства. Подобный феномен «продолжения» себя в художественном тексте очень верно охарактеризовал В. Подорога на примере М. Пруста (на типологическое сходство Бунина и Пруста указывалось ранее): «Доминирует стратегия непрерывного вписывания себя в автобиографический текст, развертывание прошлых и настоящих событий в одной плоскости, что позволяет возвращаться, повторять, достраивать автобиографический текст. <…> Цель подобной стратегии – книга. Словно только книга может быть единственной формой жизни, единственной реальностью, в существовании которой Пруст не сомневается. <…> Пруст не рассказывает историю своей жизни, а стремится стать книгой, книгой-Прустом и тем самым ликвидировать разрушительную силу времени. Книга-ловушка времени»[171].