Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

С первой же страницы автору важно подчеркнуть, что его герой «родился полвека тому назад, в средней России, в деревне, в отцовской усадьбе» (6, 7), что род его «знатный, хотя и захудалый». И далее, развивая тему «корней», Арсеньев закономерно упоминает православный праздник Духов день, когда «призывает церковь за литургией “сотворить память всем от века умершим” и возносит <…> прекрасную и полную глубокого смысла молитву: “Вси рабы Твоя, Боже, упокой во дворех Твоих и недрах Авраама, – от Адама даже до днесь послужившая Тебе чисто отцы и братии наши, други и сродники!”» (6, 8). Другими словами, герой вполне определенно соотносит свое «я» с конкретной, а именно православной традицией. Можно сказать, что такой исходной, национальной и религиозной, определенностью Арсеньева, обозначенной им самим в начале своего путешествия по собственной жизни, задаются параметры этого путешествия, его сквозные темы. Поэтому с самых первых страниц первые религиозные впечатления и переживания маленького Арсеньева становятся важной составляющей мифопоэтической картины человеческой жизни в целом, органично включаются в общую экзистенциальную проблематику книги.

Так, первое путешествие в город, ставшее одним из определяющих событий в жизни героя и ознаменовавшее существенное расширение его впечатлений, его жизненного и «пространственного» опыта, навсегда соединяется для него с образом церкви и колокольни Михаила Архангела, «возвышавшейся надо всем в таком величии, в такой роскоши, какие и не снились римскому храму Петра, и такой громадой, что уже никак не могла поразить меня впоследствии пирамида Хеопса» (6, 11). Подобные впечатления, как и, например, восприятие «какого-то зимнего вечера с ужасным и очаровательным снежным ураганом за стенами, <…> что всегда бывает на Сорок мучеников» или детские переживания великопостных дней с наступающей затем Пасхой, в своей конкретности словно призваны соединить универсальные символы и категории человеческого бытия с остротой и неповторимостью живого человеческого опыта. Благодаря этому, вся бесконечность открывающегося герою мира в его четверичном измерении[173] есть для него, почти по Флоренскому, «понятие не идеальное, не материальное, а живое, которое при этом чувственно воспринимается»[174]. Именно так звучат в контексте всей книги пронзительные признания Арсеньева такого рода: «О, как я уже чувствовал это Божественное великолепие мира и Бога, над ним царящего и его создавшего с такой полнотой и силой вещественности» (6, 18); «Когда и как приобрел я веру в Бога, понятие о Нем, ощущение Его? Думаю, что вместе с понятием о смерти. Смерть, увы, была как-то соединена с Ним (и с лампадкой, с черными иконами в серебряных и вызолоченных ризах в спальне матери). Соединено с Ним было и бессмертие. Бог – в небе, в непостижимой высоте и силе, в том непонятном синем, что вверху, над нами, безгранично далеко от земли» (6, 26). Здесь, как, например, и в «Водах многих», подлинность Бога открывается состояниями ощутимости Его присутствия, духовной чувственностью героя. И это подчеркивается не только повтором слов с характерной семантикой (чувствовал, ощущение и т. п.), но и введением целого ряда предметных образов, обладающих цветовой и фактурной определенностью и потому еще более усиливающих эффект прямого приобщения, прикосновения к тому непостижимому, что именуется духовной реальностью.