Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

— А если было наоборот, и это для истории КПСС я переписывал из книг, которые были заведомо ложные? Соответственно, эти университетские курсовые — ложь. Могу даже признать себя виновным…

Соколов возражал, что если бы та информация даже была ложной, то она не порочит советского строя, поэтому не клеветническая, после чего запутывались уже мы оба — что «порочащее», что «ложное» и где «клеветническое».

После непривычно сытного обеда в тепле кабинета меня тянуло спать. Это время было самым томительным, от сидения в одной позе уставало тело. Я большей частью смотрел в окно, наблюдая то облака, то стену КПЗ, видневшуюся из окна, — стараясь угадать камеру, в которой сидел.

Соколов, однако, не терял темпа и продолжал вещать ровным голосом нон-стоп. Для того чтобы вырваться из словесного потока, пару раз я даже изображал, будто бы, действительно, сплю. Конечно, не спал и даже не дремал, но клал голову на руки на столе, и это создавало хоть какую-то иллюзию отчуждения.

Ровно в пять часов допрос прекращался. Соколов вынимал из машинки лист, который был и единственным — и предлагал мне подписать. Я отказывался и даже не брал его в руки. Не знаю, что Соколов потом делал со всеми этими бумагами.

В тюрьму меня отвозили уже в глубоких сумерках, в самый час пик. На улицах толпы укутанных по самые брови людей брели по плохо очищенным от снега улицам, штурмовали автобусы на остановках, сквозь витрины магазинов тоже виднелись толпы-очереди. Это был чужой, холодный и негостеприимный мир, на фоне которого моя «монастырская келья» вспоминалась даже уютным убежищем. Думаю, что если бы произошло библейское чудо, появился ангел, поразивший конвоиров сном и открывший дверь машины, — то я вышел бы далеко не в первую секунду.

Возвращаясь с допроса, в камере обычно я долго выхаживал свои четыре шага от двери до стола — и обдумывал следствие. Одна теорема была доказана: следствию КГБ можно противостоять. КГБ было советской организацией, и, как и во всякой советской организации, умные и способные карьеру там сделать не могли. А прочим проиграть игру было грешно.

Хотя странное ощущение оставалось. Здесь не били, не секли розгами, не растягивали на дыбе — и в то же время постоянно присутствовал дух инквизиции. Наверное, потому, что приговор должны были выносить те же люди, что и допрашивали, ну, и им были нужны не показания, а «чистосердечное раскаяние». Точно так же, как и инквизиторам в свое время.

Чуть позже следствие обратилось в банальный торг. Оставив политические дискурсы, Соколов выложил на стол козыри. В обмен на признание себя виновным мне предлагался условный срок — с освобождением из зала суда.

Звучало все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Через пару вопросов выяснилось, что вдобавок к признанию вины требовалось еще и дать «чистосердечные показания». А «чистосердечные» включали в себя и показания на третьих лиц. Кто и когда давал мне «антисоветскую литературу», кто печатал в Самаре «Хронику», кому я давал читать эту литературу и так далее.