Мусор

И Тюрин, не до конца уверенный в правильности найденного решения, медленно двинулся к проезду, выводящему из дворов. Строго говоря, он не был удивлён тому, что видел и слышал. Это стоило предполагать. Конечно, он не думал, что всё будет звучать так шаблонно, словно тексты его собеседникам писали авторы теленовостей, однако и подозрения в их ангажированности у него не возникало. Впрочем, это и неплохо. Он решил, что пора написать честный материал, передав ровно то, что удалось услышать. А читатели пусть сами разбираются, и это будет роднить его статью с великим литературным произведением. Идеал Довлатова: автор, подобный луне, которая одинаково освещает путь и преступнику, и святоше. Готовый восхититься гениальности замысла и развернуть в голове сказочный узор своих будущих успехов, он нарочно отрезвил себя. Для этого предстоит расспросить как можно больше людей, принимавших самое разное участие в происходящем. А где их взять?

Здание редакции находилось возле площади, прямо рядом с позолоченной статуей Ленина в полный рост – наиболее представительной и торжественной в Боголюбове. Тюрин снова спускался с горки, прошёл парк возле источника и полюбовался его аккуратной красотой при свете дня. Когда он ещё учился в школе, газету возглавляла энергичная, но очень старообразная женщина. «Как же её звали? Галина… А вдруг нет? В любом случае, наверняка там теперь новая редакторша. Или редакторка».

Саша вспомнил, как совсем недавно, уже расставшись, они с Таней спорили о дурацких феминитивах. Конечно, она всегда так была устроена: во-первых, следовала всем без исключения модным течениям, горячо поддерживая любое, даже если оно противоречило недавним её убеждениям; а во-вторых, как будто целью себе поставила всегда уничтожать его мнение, идти наперекор, высмеивать и выставлять его дураком, даже перед самим собой, уж не говоря, если были зрители. Тогда за ними наблюдали внимательно несколько коллег, вставляя свои реплики, на которые никто уже не обращал внимания. Она сводила с ума этими глупыми словечками: блогерка, тренерка, которые отвратительно резали слух. Он почти кричал уже, что женщина ставит себя в унизительное положение, соглашаясь на эти нелепые наименования, что настоящее равноправие – называться нейтрально, без определения гендера, и это даже сейчас казалось ему до смешного очевидным. Но нет, Таня корчила презрительную гримасу на своей очкастой физиономии, опять завела знакомую пластинку из терминов о закомплексованности, нарциссизме и прочем, ловко подменяя сам предмет разговора обсуждением его мнимых проблем, как будто пять лет на психфаке педагогического института и несколько прочитанных книжиц в ярко-красной обложке сделали её проницательнейшим психиатром. Воспоминание и сейчас разозлило его: особенно его же собственным бессилием, безответностью перед её оскорбительной глупостью. «С каким важным видом она делает это, так легко всё упрощая, сводя до каких-то самодельных диагнозов! Сложный мир, сотканный из заблуждений, прячет в такую допотопную схему – всё для её же удобства, чтобы меньше переживать, как икеевскую полку собрать по приложенной инструкции. У всего есть название и объяснение. Конечно, что могло бы из этого получиться? Это я должен был всю жизнь размещаться в в её ожиданиях от меня? Я?! А если я намного шире, выше, глубже всего, что она способна помыслить, что оставалось делать? Почему вот только это не приносит облегчения?».