Разведка и другие тайные службы древнего Рима и его противников

Римская империя была создана высшей римской знатью. Но и создавший Империю Октавиан Август и правившие после него императоры династии Юлиев — Клавдиев, являвшиеся представителями древнейших римских родов, из чисто практических соображений старались выдвигать на важнейшие посты не столько равных себе по родовитости представителей знати, сколько своих вольноотпущенников — людей безродных, но верных. Римская знать, хотя и смирилась с имперским правлением, сама ещё мечтала о власти и была опасна. Постепенно большая часть римской знати, и прежде всего потомки знатнейших и прославленных некогда патрицианских родов, была попросту уничтожена. Каждый знатный сенатор, если он был влиятелен и богат, вызывал у императоров подозрения в стремлении к узурпации власти. Нередко таких людей устраняли просто на всякий случай. Императоры частенько ссылали или казнили даже своих ближайших родственников. Своих родственников ссылали и казнили и Октавиан Август, и Тиберий, и Калигула, и Клавдий, и Нерон. Не вызывал подозрений лишь тот, кто не имел потомства и завещал своё имущество императору. Такие люди чаще благополучно доживали до старости, так как заведомо не могли претендовать на создание собственной династии и вызывали меньшие подозрений, чем те, кто имел детей, особенно сыновей. Так что в немалой степени низкая рождаемость в среде римской знати объяснялась и тем, что некоторые из сенаторов просто боялись обзаводиться потомством.

Ряды старинной римской знати стремительно редели. Пополнение же всаднического и сенаторского сословия происходило не за счёт римской бедноты, а прежде всего за счёт детей выдвинувшихся и разбогатевших вольноотпущенников, которые традиционно вели дела всей римской знати и самого императора. В первое столетие существования Империи вольноотпущенники ещё не могли и подумать о том, чтобы посягнуть на узурпацию престола, но насколько велика в то время была их власть, мы можем судить по письму Плиния Младшего своему другу Монтану. «Ты уже должен знать из моего письма, — писал Плиний, — что я недавно нашёл памятник Палланту с такой надписью: «Ему сенат за верность и почтение к патронам постановил дать преторские знаки и пятнадцать миллионов сестерциев, каковою честью он остался доволен». Потом я решил, что стоит поискать и само сенатское постановление. Оно было так пышно и велеречиво, что эта горделивая надпись показалась скромной. Пусть бы сравнили себя с ним не только древние Африканские, Ахейские, Нумантинские (т. е. Сципионы и покоритель Коринфа консул Муммий — В. Д.), а и более близкие к нам Марии, Суллы, Помпеи — не буду идти дальше — далеко им до Палланта!» [Plini. Junior «Epist.», VIII, 6, 1–2]. Сравнивая возможности вольноотпущенника Палланта, долгие годы ведавшего одной из важнейших канцелярий императора Клавдия, с возможностями знаменитейших римских полководцев и диктаторов, Плиний, хотя и заведомо преувеличивал, преувеличивал не слишком сильно. Через полвека после того, как Паллант умер, многие, как Плиний Младший, могли насмехаться над его могилой. Но никто не посмел бы насмехаться над живым Паллантом, пока Паллант был фаворитом Клавдия! Наоборот, все сенаторы, даже из самых древних патрицианских родов, всеми силами старались угодить могущественному временщику и заручиться его благосклонностью. Императоры, правившие после Клавдия, избегали оказывать столь громкие публичные почести своим вольноотпущенникам, однако и они правили, опираясь не столько на родовитую знать, сколько на всадническое сословие и вольноотпущенников, так как знати они не доверяли. Естественно, что влияние всадников и вольноотпущенников при этом возрастало.