Октябрь 1917. Кто был ничем, тот станет всем

Оркестр и флаги встречают каждую новую группу прибывающих жертв царского режима. «Возвращающиеся ссыльные чувствуют себя героями-победителями, заслужившими, чтобы народ почитал их «освободителями» и «благодетелями», — писал Сорокин. — Здесь есть забавный момент, большинство этих людей никогда не были политическими осужденными, а представляли обычных воров, убийц и рядовых жуликов. Ко всем, однако, относятся как к жертвам царизма»[389].

К чему это приводило, нетрудно догадаться. Уже 2 марта на улицах Петрограда появился приказ по городу за подписью члена ВКГД Караулова: «Все томившиеся в тюрьмах за свои политические убеждения уже освобождены. К сожалению, вместе с тем получили свободу и уголовные преступники. Все эти убийцы, воры и грабители, переодевшись в форму нижних чинов, нагло врываются в частные квартиры, производят незаконные обыски, грабят и насилуют, наводят ужас»[390].

Госаппарат подвергся жесточайшему переформатированию. Причем людьми, не имевшими о нем ни малейшего представления. Особенно тяжелые последствия имели реформы по ведомству министерств, отвечавших за госстроительство — МВД и министерства юстиции — коими, напомню, ведали премьер Львов и Керенский.

Наиболее ответственным ведомством в стране было Министерство внутренних дел, управлявшее регионами и правоохранительными органами. Руководство министерством князь Львов формально осуществлял лично. Но заниматься МВД у него времени не было, князь возложил эту миссию на первого товарища — «первого подвернувшегося под руку сотрудника по Земскому союзу — Д. М. Щепкина, вечно заспанного, совершенно бесцветного юношу, пригодного разве для составления журналов заседаний по несложным вопросам, каковую роль он до того исполнял в канцелярии Государственной думы. — Немудрено, если с таким сотрудником деятельность князя Львова сразу приобрела анекдотический характер»[391]. Набоков соглашался: «Щепкин — добросовестнейший и трудолюбивейший работник, прекрасный человек, полный энергии и bonne volonte[392]. Но он не мог импонировать ни своим опытом, ни общественным авторитетом, ни личной своей индивидуальностью, сам это прекрасно сознавал и в самостоятельных действиях был парализован этим сознанием»[393].