Хайм

Очень кстати подоспел отпуск, я улетела отдыхать и вернулась только через две недели, успешно загасив волнами теплого моря тлеющие угли этой неприятной истории. Хотелось бы, чтобы я вовсе выкинула ее из головы, но увы: как уже было сказано, мы никогда ничего не выкидываем – мы хороним. В мое отсутствие на полке в приемном офисе воцарилась возмутительная путаница, но я не торопилась восстанавливать порядок, под разными предлогами откладывая свою вероятную встречу с распечатанным конвертом. Думаю, я втайне надеялась, что клиенты заберут или уже забрали заказ. Все ведь в конце концов забирают – отчего бы и этим родителям не последовать общему правилу? Почему-то сам факт востребования снимков казался мне чем-то вроде жирной логической точки, или, точнее, свидетельством окончательного примирения людей со случившимся несчастьем, отказом от напрасного бунта, от безответного вопля «зачем?!», едва слышного меж мусорных баков и рычащих компрессоров бытия.

Возможно, мне еще долго удавалось бы увиливать и от конверта, и от себя, если бы не дежурная сестра милосердия – та самая, которая так заботилась о ногтях и о докторе Бруке.

– Кстати, ты слышала? – спросила она, не поднимая головы от разметки журнала посещений.

Я в этот момент уже оставила на краешке стола текущие заказы и торопливой тенью выскальзывала из офиса. Вопрос сестры сбил меня влет, как утку над озером. В принципе он мог относиться к чему угодно, но я точно знала, что речь пойдет именно об этом.

– О чем? – отозвалась я из дверного проема.

– Ну, об этой истории с якобы неправильным диагнозом доктора Брука…

Сестра приладила линейку и лихо отчеркнула столбец. Я молча ждала продолжения. Впрочем, по слову «якобы» уже можно было предположить, что доктору не пришлось извиняться.

– Короче, всё уладилось, – закончила дежурная.

– Неделю назад.

– Ты имеешь в виду, мальчик умер? – на всякий случай уточнила я.

– Конечно… – сестра отчеркнула еще один столбец. – С таким диагнозом не живут. Трудно поверить, что…

– Они забрали снимки? – перебила я.

– Вроде нет… посмотри сама. И слушай: там на полке такой балаган, ничего не найти.

Конверт был на месте. А значит, и история далека от завершения. Напротив, она вернулась ко мне во всей своей прежней силе. Не знаю почему, но я не могла избавиться от чувства, будто снова стою перед судом и должна оправдываться в том, чего не совершила… или совершила? Только на этот раз разбирается не проезд перекрестка, а что-то куда более важное, типа жизни и смерти. Ну в чем, в чем могла заключаться моя персональная вина? Уж во всяком случае – не в гибели новорожденного… Неужели я несла ответственность за свое тогдашнее бегство?