Хайм

Я отрицательно покачала головой. Лучше не пробовать.

– Ну и что сейчас будет?

Сестра подвигала бровями, что, видимо, должно было отражать неопределенность ситуации.

– Неизвестно. Думают. Доктор Брук говорит, такое бывает, хотя и очень редко. Хотят пойти туда, поговорить с родителями. Психологический профиль составили. Потому и конверт твой открыли – на фотокарточки посмотреть. Но там вроде трудности с контактом. Они ведь даже не выписались – просто взяли девочку и сбежали. Представляешь? Трудно поверить… Но, может, и не придется извиняться. Доктор Брук говорит, что есть еще вариант…

Она многозначительно подняла глаза к потолку. – Мальчика, – сказала я.

– Что?

– Взяли мальчика и сбежали, – повторила я и кашлянула, сталкивая назад в горло подкативший оттуда комок. – У них мальчик. Передай доктору Бруку мои соболезнования. Хотя лучше бы его нынешние надежды не оправдались.

– Ну, зачем ты так… – обиделась сестра. – Разве я… Ты что, решила… Трудно поверить… Да и вообще, если хочешь знать, тут совсем непонятно, что лучше. Его через трубочку кормят: не умеет ни сосать, ни глотать. Он овощ, этот ребенок, и таким останется. Если останется.

Мне стало стыдно: нашла на кого напускаться.

При чем тут сестра? При чем тут доктор Брук? Разве есть их вина в заведенном порядке вещей? Разве они установили это проклятое правило, общее и для меня, и для ребенка, и для велосипедистов в парке? Я отнесла конверт на место и, вернувшись, погладила девушку по плечу.

– Извини, я не хотела. Сорвалось с языка, по глупости.

По глупости или не по глупости, но в течение нескольких следующих дней я могла думать только об этой истории. Ах, если бы проблема заключалась в том, что «трудно поверить» – по любимой присказке сестры приемного офиса! Мне-то казалось, что самая страшная опасность таилась как раз в легкости, с которой мы начинаем верить в лучшее, даже если оказываемся в самой безнадежной, гарантированно плохой и заведомо неисправимой ситуации.

Мне часто приходилось видеть людей сразу после того, как им сообщают… сообщают самое… самое ужасное… ну, в общем, понятно что. Они выглядят оглушенными – буквально. Реакции замедлены, растерянный взгляд, неловкие движения. Полное впечатление, что человек находится под действием анестезии. По сути, это и есть анестезия, милосердный дар внутренней сестры милосердия, которая полирует ногти за стойкой приемного офиса нашего сознания. Потом-то это чувство оглушенности мало-помалу отходит, и появляется боль, но уже не острая, а тупая и мягкая. Она давит, мешает дышать и выжимает из сердца слезы, но не убивает по причине тупости своего наконечника.

Но всё обстоит совершенно иначе, если вдруг, откуда ни возьмись, возникает надежда. Надежда, в которую веришь. Она немедленно включает фантазии. Ты начинаешь представлять себе всякие картины, строить планы, прикидывать, сопоставлять. Ты выходишь из оглушенного состояния, вылезаешь из этого мягкого защитного панциря. И когда смерть все же приходит, ты открыт настежь, живот наголо. И вот тогда-то она и втыкает в тебя нож по самую рукоятку. И, воткнув, принимается проворачивать его в ране, наматывая кишки. И вот это уже должна быть совсем другая боль. Совсем-совсем другая.