12 смертей Грециона Психовского

— Кажется, это где-то уже было, — глухо прозвучало в сознании Грециона Психовского, и оно сделало спасительный рывок. Скорлупа обморока резко треснула, профессор очнулся.

Во рту пересохло, тошнило пуще прежнего, по голове словно с периодичностью били молоточком — сначала Грецион подумал, что это говорит Заххак, но потом разобрал пение такого качества, что любой концертный зал лучше бы провалился под землю со всеми зрителями, чем слушал бы это.

— Сижу за решеткой в темнице сырой, — скрежетал Аполлонский, покачиваясь из сторону в сторону. Соломенная шляпа лежала на коленях.

Грецион не был бы Греционом, если бы, даже находясь в полусознании, не ответил, откашливаясь:

— Прямо под кладбищем, мы гниющие кости[21], — пропел профессор.

— Как оптимистично, — хмыкнул художник, продолжив: — Вскормленный в неволе орел молодой…

— Да заткнись ты, а?! — Грецион нащупал камень и обессилено кинул в художника — булыжник, ясно дело, не долетел, но Аполлонский так и застыл с открытом ртом.

— Тэк, а вот это уже тянет на покушение на убийство. Я, конечно, понимаю, что ты только что помер, но не надо и меня тянуть за собой. Что с тобой вообще твориться?

— Не знаю, — проскрежетал Грецион, попытавшись сесть. — А ты не орел, а скорее куропатка в неволе.

— Только очнулся, а уже язвит, — рассмеялся Аполлонский. — Спасибо, что хоть сейчас без камня. Уже больше похоже на типичного тебя.

— Я уже не знаю, какой я — типичный, а какой — нетипичный и совсем не-я.

Профессор осмотрелся — вокруг, конечно же, были сплошные древние белые камни и могучие корни. Никаких окон, что неудивительно, ведь вероятнее всего они с Федором Семенычем находились в одном из подвальных помещений центрального храма — об этом догадаться несложно, ведь в ушах звенело религиозное бормотание, а нос наполнял запах забродивших ягод. Грецион позавидовал художнику с его журчанием воды и лакрицей — все-таки, это какая-то несправедливость, он и так себя нормально чувствует, так еще и ощущения приятные.