Homo ludens

Однажды Райкин должен был с этим номером выступать в детском доме по случаю праздника – октябрьской годовщины. Пришел вовремя, но оказалось, что другие участники концерта запаздывают. Ему говорят: начнем с вас. Он: но у меня же карикатура! Нет, нет, возражают, начинайте, наши ребята не могут долго ждать, сразу выйдут из берегов. Деваться некуда, выходит Райкин на сцену с выпученными глазами, хрипло выкрикивает свои несуразные лозунги. Но никакого впечатления. Приняли за взаправдашнего оратора. Сидят, вполголоса говорят о своем. Райкин еще более подчеркнуто комикует – то же самое. Зал живет своей жизнью. Оратор выпаливает свое последнее нелепое указание и уходит. За кулисами прислонился к стене. «О господи, – говорит себе, – провал, стыд, клянусь – никогда не буду больше выступать!» И в этот момент грянул «Интернационал». С тех пор, признается Райкин, я всегда вздрагивал при звуках этого гимна.

Он прожил большую жизнь, но внутренне, душевно он так и не дожил до старости. Не было у него покоя, заслуженного отдыха. Тот начальник, оратор, которого он изобразил в молодые годы, оказался спутником на всю жизнь. Он запрещал, запугивал, не дозволял, с елейной участливостью не советовал, редактировал текст артиста как свой собственный. А порой наоборот – пробовал задобрить.

– Случилось так, – рассказывает Райкин, – что мои отношения с секретарем Ленинградского обкома партии обострились до предела. И в самый разгар конфликта я получаю высочайшее – по местным условиям – приглашение: побыть летом с семьей на ленинградской правительственной даче. Мы поехали. Входим – обомлели. Роскошная дача, чуть ли не целый гарнизон обслуги. Там есть все, что человеку надо, и еще много чего сверх того.

Обо всем этом Райкин говорит с возмущением, с обидой – только не с умилением.

Я по наивности спрашиваю:

– Наверное, в конце вам предъявили огромный счет?

Он смеется и называет микроскопическую сумму, сущие мелочи.

– Вот как они живут. Если у тебя есть все, значит, тебе надо срочно помочь. Жил все лето, как сыр в масле катался – так надо тебя освободить от уплаты.

Я смотрю на Райкина, на его почти невозмутимое лицо с еле заметной презрительной усмешкой и думаю: невозможно его задобрить, соблазнить, купить, заставить быть сговорчивым, послушным. Ничем не добиться – ни кнутом, ни пряником.

После очередной баталии с начальством Райкин попадает в московскую городскую больницу. Я пошел навестить его. Вхожу в палату. На кровати сидит седой человек, сгорбившись. Как-то пригорюнился. Видно – невесело на душе. И только вглядевшись, узнаю – это он.

У него мерцательная аритмия сердца. Он объясняет: то оно работает так (редкие удары рукой по столу), то – так (частые удары).

Был бы он благоразумным, покладистым, умел бы понимать начальство с полуслова – все было бы в порядке. И не лежал бы в больнице, и сердце бы не «мерцало». Одно только – это был бы не он.