Трусливый ястреб [litres]

– Я смотрю, ты любишь свою машину, Ричер? – произнес я.

– Так точно, сэр. А еще я не люблю летать над этими гребаными джунглями на вертолете, который может заглохнуть и рухнуть вниз.

Мы уселись за стол, сделанный из пустых ящиков для боеприпасов. Я завтракал восстановленным омлетом, когда к нам подошел капитан-пилот.

– Парни, я знаю, что вы устали, – он уставился на наши изможденные лица. – Я пытался найти машину вам на замену. Но все глухо. – Он зажег сигарету. – Сегодня мы будем высаживать новые отряды в то место, – он указал на юг. – Похоже, мы растормошили целый улей. Постоянные перестрелки. В любом случае, ваш батальон сообщил, что нам повезло зацепить вас. Они отправили все свои вертолеты на перевозку пехоты.

– Без проблем, – произнес Райкер, вставая с места. – После этого завтрака и чашки кофе мы будем готовы, – его веснушчатое лицо озарилось улыбкой.

– Отлично, потому что вы будете нужны целый день.

Я застонал. Я застонал бы еще громче, если бы знал, что Реслер торчал там с окруженным отрядом. Его подбили, когда он подвозил припасы, и всю ночь он просидел за пулеметом вместе с ворчунами. Но мне станет известно об этом, только когда мы вернемся к «Пасторам».

Мы летали в одиночку над долиной между Плейме и массивом, перевозя небольшие отряды в новые зоны. Мы так устали, что осторожность, сноровка и даже страх покинули нас, пока мы садились в неизведанных зонах высадки без сопровождения или прикрытия. После завтрака я чувствовал себя вполне нормально, но к десяти часам утра я снова начал «плющить» «Хьюи». Как и Лен. «Плющить» – это неофициальный термин, который мы усвоили в летном училище. Он одновременно описывал звук и деформацию полозьев вертолета во время очень жесткой посадки, за которую обычно получаешь «розовый листок» и косой взгляд инструктора.

У меня начались проблемы с концентрацией. Я заходил на посадку, а затем просто сидел и пускал слюни, пока полозья не врезались в землю. От удара я вскакивал, ненадолго приходил в себя и с грехом пополам взлетал. Но если полет длился больше десяти минут, я угасал. Мы с Леном менялись каждые полчаса. Мы оба просто выгорели.

Когда наступил полдень, мы поняли, что прошло уже двадцать четыре часа с вылета из зоны «Гольф». Казалось, будто прошел месяц. Из этих двадцати четырех часов мы летали около двадцати. Неудивительно, что мы хихикали всякий раз, когда «плющили» полозья. Усталость затмила разум.

Мы продолжили летать весь день до самого вечера. Я не помню, как мы дозаправлялись. Я не помню посадки. Я не помню, кого я возил и куда. Я не помнил количество вылетов и прочие вещи, которые мне следовало помнить. Позже нас похвалили за спокойное поведение под обстрелом. Я даже не помню обстрелы.