Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы
- Автор: Баскирк Эмили Ван
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1340-9
- Переводчик: Светлана Владимировна Силакова
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы». Краткое содержание книги:
Море морского цвета: личная формула
Не все формулы Гинзбург – это попытки что-то обобщить на основании опыта или поучать. Некоторые из них – в основном личные и идиосинкразические. Одна из таких формул описывает море – источник сильных эмоций и пищи для размышлений в ее текстах. Гинзбург выросла на Черном море, в Одессе, прекрасно плавала, гребла и ходила под парусом. В двадцать лет она написала в дневнике, что море срывает маску с ужасающих сущностей жизни. Когда человек находится у моря в одиночестве, замечает она, «все заслонки рушатся, все как-то обнажается, и осознаешь себя минутами тем, чем являешься всегда – затерянным человеком, окруженным тысячью угроз»[488]. В записях Гинзбург тема природы встречается нечасто, Гинзбург относится к ней амбивалентно – как к силе, которая может вселять либо успокоение, либо тревогу[489].
Одно из самых длинных описаний пространства природы (моря, гор или сельской местности) в текстах Гинзбург содержится в «Возвращении домой». В главном пассаже о море Гинзбург заявляет, что предпочитает море не тогда, когда оно отражает розовый закат, и не тогда, когда оно становится серым от шторма, но именно тогда, когда оно существует в виде «моря морского цвета». Она пишет: «Я предпочитаю море в широком и тусклом блеске солнца, поднимающегося к зениту, утреннее море морского цвета»[490]. Ее предпочтения можно рассматривать как вариацию темы «закономерности», поскольку описанное ею море можно считать «законопослушным»: оно не позерствует, как чудаковатые герои Достоевского, не напяливает на себя маски.
Море морского цвета нравится Гинзбург тем, что его «нельзя с чем-нибудь сравнить или назвать иначе (вообще много сравнивать бесполезно)»[491]. Гинзбург обычно избегала метафор и утверждала, что их неумеренное использование создает опасность для стиля прозаиков. (За этот недостаток она критиковала Веру Инбер и даже Осипа Мандельштама.) Над писателями, которые «не умеют оставлять вещи в покое», «пока не загонят вещь в метафору», нависает угроза того, что они начнут плодить «безответственные сравнения, фальшивые масштабы, кунсткамерность и остроумие»[492]. В прозе метафора может помешать достигнуть толстовской или пушкинской ясности и точности слова. Если в метафоре a = b (одна вещь приравнивается к другой или заменяется ею), то в формуле, как понимала это Гинзбург, a = A (вещь равняется более обобщенной версии самой себя).
В описании моря у Гинзбург его естественный цвет ассоциируется с «формулой» здорового отношения к жизни и смерти: «Море морского цвета, в короткой и крепкой волне, помогает найти формулу здоровья и формулу преодоления страха. Здоровье – мужество организма, который живет, хотя знает о бедствиях возможных и неизбежных, в том числе о собственной смерти»[493]. Ниже в том же пассаже Гинзбург описывает, как пловец осознает ненадежность своего положения в воде. Висящий над бездной, но остающийся на поверхности благодаря маневрам своего тела, он существует благодаря своей силе воли. Нейтральное «море морского цвета» характеризует отношение человека к водному пространству как к месту, где нет поддержки, что помогает человеку понять смерть, а следовательно, и жизнь.
Есть еще один пассаж о море, где Гинзбург, выступая в роли гипотетического писателя, испытывает себя на прочность. Черновой вариант этого пассажа – часть «Теоретического вступления» (ок. 1939) к «Возвращению домой» (первому разделу «Дома и мира»)[494]. Гинзбург знакомит читателей с писателем, который раскладывает на части переживаемое им, методично анализируя свои впечатления:
Представим себе человека, лежащего на пляже. Спиной он ушел в колющий спину песок. Его колени расслаблены. Солнце остановилось у него на губах и веках. Закрыв глаза, он слышит, как шипит и как потухает волна. Раскрывая глаза, он следит за волной, сначала движущейся в ряду других. Волна – все отчетливее и ближе; она идет, наконец, первой волной прибоя. Увеличиваясь, вдруг заворачивается вовнутрь и вспыхивает пеной; разворачивается плоско, течет назад, оставляя за собой пузырчатую пену, всасывающуюся в песок. Человеку на пляже нравится лежать в песке и на солнце и смотреть на волну. Но какое-то происходящее в нем движение не может на этом остановиться. Зачем мне, собственно, солнце? Затем, что это доставляет мне удовольствие. А зачем испытывать удовольствие? …Скорее всего, гипотетический человек на пляже не произносит этот внутренний монолог. Но так точнее всего расшифровывается его душевное беспокойство. В беспокойстве он начинает думать; он думает о песке и про себя называет его колючим, щекочущим, жестким, или, напротив того, нежным; ему приходит в голову, что чувствительная кожа губ сильнее, чем остальная поверхность тела, отзывается на солнечные лучи, и он формулирует: солнце остановилось на губах и веках. Ему приходит в голову разложить прибой на несколько последовательных движений. И когда это сделано – беспокоиться больше не о чем. Песок, солнце и море нашли себе применение.
488
Дневник I (1920–1922). С. 156–157. Май-июнь 1922 года. Конец этого пассажа Гинзбург написала заново, почерком 80‐х годов; по-видимому, таким образом была заменена и написана заново страница, изъятая из записной книжки.
489
По-видимому, не случайно в 1929 году Гинзбург, выражая недовольство собой как писателем, а конкретно – своей неспособностью «сформулировать» сцену, упомянула об описании природы как об образчике того, что дается ей с трудом (осмелюсь напомнить о своем анализе пассажа «Когда я вижу прекрасный пейзаж, не имея для него формулы…»).
490
Гинзбург 2002. С. 521.
491
Там же.
492
Там же. С. 75. Она вспоминает одну свою метафору, когда, описывая березовые дрова, написала: «Они лежали в своей светло-серой коре, как в хорошей фабричной упаковке», и корит себя за то, что в этой фразе «вещь самая путаная радостно замещается простой и хорошенькой».
493
Гинзбург 2002. С. 522.
494
Гинзбург обозначила черновики «Заметок о прозе» как преамбулу («Теоретический раздел») к «Возвращению домой». Неполный черновик находится в папке с разнородными материалами 1920‐х и 1930‐х годов (ОР РНБ. Ф. 1377). Полный черновик на данный момент каталогизирован как оп. хр. 63: «Теоретическое вступление». Заметки о литературе. (Пассаж, о котором идет речь, находится на с. 33, вслед за сравнением писателя с прустовским героем-интеллектуалом.) Несколько кусков из этого текста Гинзбург опубликовала под названием «Заметки о прозе» в книге «Человек за письменным столом», в разделе «Фрагменты», где содержатся тексты с конца 1920‐х по 1930‐е годы, и тем самым реинтегрировала более «романную» прозу обратно в «записные книжки» (см.: Гинзбург 2002. С. 142).