Тайный дневник Михаила Булгакова

– Так потому и требую, что советский, – отвечал великолепный Аметистов, – разве же стал бы я брать деньги за спасение, скажем, Николаевского жандарма?

Сбитневу было так плохо, что он даже стонать не мог, однако, как ни странно, все разговоры гостей слышал прекрасно. Судя по болям, которые его терзали, он должен был умереть уже по меньшей мере минут десять назад, но почему-то все не умирал.

В конце концов, Аметистов поддался на уговоры Буренина и согласился отдать лекарство страждущему, как он выразился, бесплатно, но заимообразно.

– Что деньги, дорогой Иван Андреевич, – кричал он, – пыль, прах, персть земная! Услуги, услуги – вот что важно между людьми. Мы вам услужили, а вы когда-нибудь услужите нам, не так ли?

Сбитневу так было плохо, что он только кивал, не спрашивая об услугах, которые он окажет своим гостям когда-нибудь – если, конечно, вопреки ожиданиям останется жив. Аметистов быстренько надорвал пакетик с драгоценным противоядием, высыпал его в стакан, добавил воды из графина, размешал и, перейдя почему-то на немецкий, с криком «эйн, цвей, дрей!» влил получившуюся микстуру прямо в глотку изнемогавшему Ивану Андреевичу.

Средство произвело чудодейственный и почти мгновенный эффект. Спустя полминуты Сбитнев без посторонней помощи поднялся с пола и воссел на свой стул, который заботливый Аметистов даже обмахнул для стерильности носовым платком. Живот уже совершенно не болел, только где-то в самых дальних глубинах немного бурчало, что, впрочем, совершенно не омрачало детской радости Ивана Андреевича, буквально вырванного из лап мучительной смерти.

– Итак, друзья, чем могу быть полезен? – с совершенно чистой уже совестью и ничем не смущаясь, спросил он, готовый, действительно, ради этих милых людей почти на все.

Аметистов переглянулся с Бурениным, потом оба синхронно кивнули, и просьба была изложена. Просьбишка, скажу я вам, была не из рядовых и заставила Сбитнева крепко задуматься.

– Мы бы хотели, – со значением сказал Аметистов, – чтобы вы отпустили мою кузину Зою Денисовну Пельц, облыжно обвиненную в содержании притона и убийстве директора треста тугоплавких металлов Бориса Семеновича Гуся!

Секунду спасенный Сбитнев смотрел на гостей во все глаза, потом заговорил плаксивым голосом:

– Да что же это вы со мной делаете, граждане? Как это – отпустить? Пельц и ее сожитель – опасные преступники и убийцы, я дело закрываю и передаю в суд.

– Нет уж, – решительно отвечал на это Аметистов, – вы дело закрываете, но в суд не передаете. Заявляю совершенно ответственно, что Зоя Пельц – да, впрочем, и Обольянинов тоже, – совершенно тут ни при чем. Они категорически не убивали и не могли убить не только Гуся, но даже и куда более мелкую птицу. Эти люди к такому серьезному делу, как убийство, совершенно не приспособлены.

– Вы полагаете? – саркастически осведомился Сбитнев. – Кто же в таком случае убийца, и кого мы будем судить?