Тайный дневник Михаила Булгакова

Поймав себя на такой контрреволюционной мысли, Сбитнев содрогнулся и запретил себе думать дальше в эту сторону. Иван Андреевич был человек опытный и здравый и понимал, что мысли такие могут считаться подсудными даже при только что начавшемся нэпе, а при военном коммунизме за них вообще можно было схлопотать пулю в лоб. Да, как ни грустно, Сбитнев не любил пролетариев – ни сознательных, ни бессознательных, ни любых других. Долгий опыт – а он начинал служить в уголовном сыске еще до Кровавого воскресенья – говорил ему, что в большинстве своем преступники вербуются вовсе не из высшего общества, не из всех этих графов и князей, а как раз из тех, ради кого все революции и делались, то есть из самых низменных сословий. Эту мысль, впрочем, он тоже запретил себе думать.

– Эге, – сказал тут себе Иван Андреевич, – так ведь и вовсе не останется мыслей, которые можно думать. И в голове образуется полная пустота.

С другой стороны, разве не для этого все революции и делаются – то есть для того, чтобы желудки граждан были полными, а головы пустыми? Так, во всяком случае, говорил в узком кругу преданных людей бывший их начальник, глава московской уголовки Карл Петрович Маршалк. Правда, говорил он это только до Октябрьского переворота, потому что потом говорить такое сделалось крайне опасно. Когда пришедшие к власти большевики стали шлепать контриков всего только за длинные языки, все быстро поняли, что можно говорить, а что нельзя.

К слову сказать, при большевиках Маршалк недолго продержался в уголовном розыске. Его сын служил у Корнилова, так что уже в 1918 году Карл Петрович сдал все полномочия и уехал сначала в Латвию, потом на Украину, а потом, кажется, и вовсе в Германию. Сбитнев, может, тоже бы куда уехал, вот только не было у него сына-контрика и никто его за границей не ждал. После отъезда Маршалка на должность главы московского угро был назначен героический матрос-балтиец Александр Трепалов, и стало совсем тошно.