Фистула

«…а ефё, когда наф уфитель утонул, ффе фтали про меня гадофти фептать…»

– возможно, если бы мой эксперимент завершился естественным образом, я бы когда-нибудь сумел его позабыть. Но случилось другое – как-то раз, придя домой, я обнаружил, что ящичек пуст, абсолютно пуст и безобразно чист. Это могла сделать лишь мать. Следующие дни я провёл в постоянном страхе, что сейчас она войдёт или позовёт меня и устроит изнурительный суд – наверняка же решила, что я (ёбаный остолоп, сраный идиот, мелкое ничтожество, нытик позорный) притащил кусок торта, позабыл про него и тот сгнил. Но мать так ни разу и не завела об этом разговор, была со мной строга не больше обычного. Если подумать, она стала гораздо реже оскорблять и наказывать меня с той поры, как из квартиры сбежала Ариадна. У меня возникло предположение, будто матери хотелось, чтобы я и после школы остался жить с ними или по крайней мере вернулся к ним после университета —

«Объясни, пожалуйста, что за гадости?»

– вдруг у неаккуратного посетителя кафе упал на кафель столовый нож, тяжёлый звон – ив камере-обскуре памяти сменилось изображение. Катушка времени быстро-быстро закрутилась назад, год, два – три. Родители спьяну сцепились между собой, мы с сестрой спрятались в засаде и пикнуть не смели. На кухне что-то упало, две минуты бесперебойного мата, толчок, стук. Мать выскочила в коридор, захлопнула кухонную дверь. Отец с двух ударов снёс дверь с петель. Сестра прошептала мне, что я ничего не должен бояться, она меня защитит. Мать завопила. Звон разбитого стекла – в коридоре всегда висело зеркало. Мать с каким-то восторгом закричала, что у неё идёт кровь. Отец позвал Ариадну. ИДИ СЮДА. Мать была без сознания, пришлось вызывать скорую. Её оставили в больнице: сотрясение мозга, перелом, порванное веко, застрявшие осколки, выкидыш —

«…. и теперь они футят, фто он фа мной придёт и меня утопит…»

– несколько недель мы жили втроём, и это было, наверное, самое страшное время нашего детства. Отец тогда как будто впервые взял в толк, что мальчик десяти и девочка почти четырнадцати лет – и его дети тоже. Он решил установить отношения с нами и утвердить свою царскую власть. Приказал есть только на кухне и в его присутствии, и пока Ариадна занималась готовкой, от меня требовалось выслушивать лекции о стратегической импотенции футбольных команд, эффективных приёмах вольной борьбы и методологии выстраивания отношений в сиротском приюте (кивая, я неотрывно смотрел на кухонные настенные часы, выполненные в виде увеличенных наручных). Каждому блюду, состряпанному дочерью, он давал содержательную рецензию, разбавленную нравоучениями, вульгарными шутками и великанской отрыжкой. За ужином мы теперь пили горькое пиво (попытка отказаться закончилась плачевно – он допил пивную банку и смял её о мой лоб). Чем дольше отец оставался единственным в квартире взрослым, тем чернее становился его взгляд и тем больше попытки взяться за наше воспитание походили на что-то совсем иное. Как-то раз он, одурманенный настолько, что назвал Ариадну именем матери, заставил нас сесть с ним на диван и включил порнографию; сестра возмутилась и вскочила, чтобы уйти, отец схватил её за руку и притянул обратно – СИДЕТЬ – но она, ловкая и невероятно смелая, снова выскользнула и убежала на улицу. Я же не смел перечить отцу и остался на месте. Во время просмотра он принялся давать отвлечённый комментарий на тему семейных отношений, потом просто удовлетворённо помыкивал, а где-то через полчаса захрапел посреди сцены с миниатюрной блондинкой и двумя анакондами. Вечером следующего дня —