Фистула

Под лаковым голубым небом с прежним торопливым ритмом передвигалась по освоенным пространствам закодированная городская жизнь. В неостановимых реконфигурациях тел, в сотнях жестов, которые можно было бы счесть за полунамёки, в совокупности вечностей, записанных на камеры слежения с самых разных ракурсов, скрывалась, наверное, какая-то подброшенная моему уму загадка, но она так и осталась несформулированной, не то что решённой. Первым делом нужно было выбрать, где пообедать, – но между двумя десятками близких к театру общепитов я не видел никакой существенной разницы, поэтому предоставил выбор Льву. Мне были безразличны и вывеска избранного заведения, игравшая словами (голос/голод), и фальшивая официантская улыбка, и будничная болтология тоскливого обеденного часа, и безвкусная и чересчур приставучая музыка, буквально навязывавшая свою весёлость даже самым угрюмым поедателям.

«Начальник меня заколебал своими капризами…» «Она такую свадьбу закатила, что пришлось в кредит влезть…»

«Девушка! Ещё кофе, пожалуйста…»

«В общем, мы решили не звонить друг другу месяц, а потом встретиться и решить, как нам быть дальше…»

«Эй, девушка! У меня косточка в вишне, я чуть зуб не сломала! Где это видано!»

Как подобает поступать добрым дядям, я позволил племяннику есть всё, что захочет, сам же довольствовался скромной порцией кремового супа с лжедневными охладками (я тоже умею играть словами) и чайничком терпкого брюхоногого чая. Одиннадцать минут третьего.

Приглядываясь ко Льву и общаясь с ним за угловым столиком кафе (мальчик был очень говорливым, и, если бы не сигматические дефекты речи, ему можно было бы пророчить карьеру ведущего или журналиста), я окончательно сформулировал для себя то странное качество, которым обладал этот ребёнок. Несмотря на ранимость и пугливость, после любого аффекта Лев возвращался в состояние вдумчивости, стоической сосредоточенности, как если бы пережитая эмоция не затрагивала некий более основательный пласт детского существа, который и определял в действительности его настроение. Через эту невозмутимость, как через батискафный иллюминатор, открывалась какая-то колоссальная глубина. Из-за этого мне всё время начинало казаться, что я совсем не узнаю Льва, что передо мной совершенно новый мальчик. Хотя весь ужас моего положения состоял как раз в том, что это был всё ещё тот самый мальчик – сын моей сестры, гарантия её несвободы. И всё-таки, если он действительно видел вакхическую сцену с участием собственной матери, то эта заноза застрянет в его взоре навеки. А вдруг он расскажет об увиденном Ариадне? Но опять – когда я с требуемой аккуратностью попытался заговорить с племянником об этом, он продемонстрировал очаровательное простодушие и ничего больше.