На краю одиночества [litres]

– Дурак, – возразил Арвис.

– Сам дурак.

– Придут, – согласился Миклош. – Обязательно придут. Если решили громить, то так оно и будет. Тут подвал есть, если что, спрятаться можно.

– Найдут.

– Не-а… они, когда громят, не больно-то соображают. Сперва, конечно, кричать станут, камнями швыряться, – он рассказывал о погромах спокойно, как о вещи вполне себе обыденной, пусть и доставляющей некоторые неудобства.

– А тебе откуда знать?

– Так я ж в Важине жил, а там еврейский квартал. Отец еще когда в подмастерья пошел. Его никто брать не хотел, потому что чужой и по-вашему не больно, а евреи взяли. Платили, правда, мало, но после ничего. И мамка устроилась. Года два жили, пока погромщики не пришли. Кричали. Каменьями кидались. И дома пожгли. Папку тоже вот, но сам виноват, полез подворье защищать, его камнем по голове и приголубили. И мамку следом. Я-то в подвале спрятаться успел. Пересидел, пока грабили, а жечь вот не стали. Когда жгут, то плохо, задохнуться можно. У соседей все угорели… потом, говорят, еще суд был. И каторгу кому-то дали, только кому – непонятно. Жгли-то всем миром…

К ногам вдруг прижалось что-то теплое.

Шурочка. Тихий мальчик того ангельского вида, который любят придавать детям на парадных портретах. Вьющиеся светлые локоны, огромные голубые глаза и черты лица столь правильные, что и пара свежих царапин вкупе с шишкой на лбу нисколько не портили впечатления.

– Это Шурка, – пояснил Богдан. – Он безобидный.

Шурка почему-то всхлипнул, а фигура подернулась дымкой, будто готовая вот-вот развеяться.

– Сиди уже, убийца несчастный, – Арвис дернул Шурку за рукав. – Того придурка давно надо было…

– Я… я…

– Не трясись, – Арвис поерзал. – Та тварь все видела. И не солгала. Вон, его папаша вот отыскал…

Илья, который устроился неподалеку, но все равно в стороне, будто тем желая подчеркнуть, что не нужна ему ничья компания, фыркнул и отвернулся.

– Янек станет магом и тогда своих заберет.

– Это еще когда будет… – Янек подбросил в огонь еловую шишку.

– Его этот… родитель умер. А потом другой пришел. Другой злой. Бил. Янека бил. Много бил. Янек ушел.

– Я вернусь.

– Вернешься.

– Хочешь, я отца попрошу? У него есть знакомые из поверенных. И можно подать в суд за жестокое обращение, – тихо проговорил Калевой.

Но Янек услышал, кивнул, вздохнул тяжко, по-взрослому, и ответил:

– Так маманя не даст. Я сам бегал к старосте. Он у нас хороший, только чего он сделает? Маманя только и твердит, мол, мужик в доме, мужик в доме… а что бьет, так все ж бьют. Он трезвый-то ничего, ласковый даже, вон пряники покупал и бусики, а как самогонки хряпнет, то тут ховайся. Она-то привыкла. И малые тоже. Малых-то он не трогал, разве уж совсем под горячую руку, а меня вот… я на батю похожий. Они там чего-то с батею не поделивши были. Одного разу бревном по хребтине как хряснул, я думал, туточки и концы настанут. Маманя отволокла в холодную, чтоб отлежался, я и понял, что если останусь, то все… И пошел. Думал, куда в ученики подамся. Я ж не дурак и читать умею… а оно вона…