На краю одиночества [litres]

– А ты думаешь, он сам по себе свихнулся? Сядь уже, бестолочь, не маячь. Или что я по блажи своей от тебя книжки прятал? Хотя тоже старый дурак, кровь не заставишь молчать.

И тишина показалась пронзительной. Она длилась и длилась.

– Как война началась, я-то при императорском семействе, когда семейство еще было. Стражей держал, питал их. Тогда заговорили, что надо бы больше их сделать, но забоялись потом. Те, что при его императорском величестве, понятно, кровью их держат. А отдай другим в подчинение, и как знать – смута на то и смута, что не понять, кто там друг, а кто враг. Кто с тобой, а кто нож в спину всадит, в лицо улыбаясь и заверяя в вечной дружбе. Ты мало что помнишь. Тебя тогда еще вовсе не было. А вот папенька твой на фронт все рвался.

Вздох.

– И не только твой. Хватало их, молодых дураков, которых поманили… одних славой и подвигами, других возможностями силушку проверить. На войне-то многое дозволено. Третьи про чувство долга вспомнили. Да и мало ли, чем еще человека заморочить можно. Тут аккурат и прорыв на немецком фронте, и турки ожили, решили, что раз империя зашаталась, то грех от нее куска не взять. Южные губернии бунтом охвачены, народец требует воли и хлеба, только сам же хлеб жжет. Север вспомнил про автономию. Армия того и гляди развалится, потому как генералы сами не знают, куда им примкнуть. Еще и слух пошел о смерти императора и всех наследников. И самое поганое, что не слух, что… стражей половина полегла, а спасли только Медведицу с младшеньким. После-то долго говорили, что на самом деле все мертвы, что Сашка – не Сашка, а подменыш.

– Чушь какая.

– Для тебя чушь. Ты клятвою повязан, тебя двойником не обмануть. А для простого люда и слухов хватит.

Жук поднял тяжелые надкрылья, выпуская полупрозрачные крылышки. Примерился, поднялся в воздух, закружился, словно неспособный решить, куда ж ему податься.

– Тогда-то и решено было, что все воюют. Целители с болезнями, а мы так напротив. Красный мор, чума и холера. Проклятия, которые села и города выкашивали… думаешь, Лукашинский брод – это так, страшная сказка? Там темную звезду разложили, пятерых одаренных мальчишек в жертву принесли. И не просто мальчишек, учеников, в которых свою силу ж вливали. Вот и стала река черной. На той стороне корпус Павловского стоял. Собирался пересечь, а за рекой – мануфактуры и заводики, большей частью оружейные… Никто на другой берег не перешел. А ребята те, которые обряд проводили, до конца войны и не дошли, и не только они.

– Отец…

– У него своя задача была. Тут же выход к морю. Железная дорога. Пути. Бухта хорошая, корабли могли близехонько подойти. Лодки опять же. Сюда сотни и тысячи сбегались, которые надеялись от смуты уйти. И госпитали, и раненые. Думали-то, что эти земли не удержим, хотя и пытались.

Старик тяжко вздохнул.

И кузнечики, словно ждали этого вздоха-разрешения, застрекотали с новой силой. Где-то далеко ухнул филин, которому в городе делать было нечего, и Глебу еще подумалось, что ему самому тоже нечего делать у этого забора. В кустах.