На краю одиночества [litres]

Глеб коснулся губ.

– Плохо, что родить она не способна, но, с другой стороны, всегда можно взять в дом подходящую девочку.

Сестры опять рассмеялись, правда, сейчас их смех звучал искусственно.

– Или двух. Или трех… попробуй, и тебе понравится. Когда-то давно, когда мир еще не был скован этими нелепыми правилами, любой темный держал при себе десяток женщин. Ласковых, покорных, готовых ради него…

…Кровь ощущалась на губах. Она казалась одновременно сладкой и горькой, и Глеб запомнил этот вкус. Закрыл глаза, сосредоточиваясь на той нити, что должна была возникнуть.

А если…

Он справится. Надо просто верить. И себе в том числе.

– Признай, что тебе не раз и не два хотелось причинить кому-то боль. Это вполне естественное желание для того, чей удел носить в себе тьму.

Нить появилась, тонкая, дрожащая. Светлая.

Она была такой яркой, что Глеб удивился, как прежде не замечал ее. А вот отец, тот не видел, смотрел, но не видел.

– И ты, и твой приятель слишком молоды, чтобы понять, что эту тьму не сдержать. Что ее и не нужно сдерживать, с ней вполне можно договориться. Впрочем, он, может, и понял. Спроси как-нибудь, что он испытывает, сдирая шкуру с приговоренных.

Усталость. И отвращение к себе.

После поездок в столицу Земляной замолкает. Он становится неживым, будто с теми, приговоренными, отдает императорским големам и часть собственной души. Впрочем, возможно, так оно и есть. Глеб не решался заговорить с ним об этом.

Нить обжигала руку.

– Ему стыдно. Это верно. В вас старательно взращивали это нелепое чувство стыда, отвращения к себе, хотя что может быть естественнее для темного? Мы сотворены такими волей Господа, и стало быть, мы нужны этому миру.

Отец шел.

Он не собирался отставать, отдав тьме сестер и мать. И хорошо, с ним одним Глеб как-нибудь да справится.

– Вы оба вполне могли бы быть счастливы, но вместо этого вы, словно кутята, тычетесь в мире, пытаясь найти свое в нем место. То место, которое у нас отняли.

Нить стала толще.

А еще Глеб увидел пламя, такое ослепительно яркое, что тьма отступила.

– Война сбросила оковы. Война многим помогла осознать, кто они есть… война…

Пламя летело к Глебу, и он остановился, позволив коснуться себя.

– Ты все равно убьешь ее, – сказал отец, прежде чем обратиться в пепел. – Вот увидишь. Ты ничем не лучше меня.

– Всем, – Глеб вдохнул огонь, чувствуя, как плавится в нем тело. – Я всем тебя лучше.

И мир вывернулся, возвращая его в явь.

У Анны глаза были желтыми, а сама она горячей. Огненной. И… в этом ли смысл? Во тьме легко заблудиться, а потому нужен костер. И тот, кто поддержит пламя, позволив душе отыскать путь.

– Знаешь, – Глеб коснулся теплого ее лица. – Кажется, я тебя люблю.

Вот только ему не поверили.