Итальянское вино или скандинавский плащ (СИ)

Кристально-ясные бледно-голубые глаза сверкают. От бешенного огня — внутри. От злых слез — снаружи. Гриммар мотает длинной головой, как упрямая лошадь.

— Ты самоубийца, — шепчет он, скользя вверх и вниз. — Ебучий самоубийца.

— Гримм, — выдыхает Джас, оглаживая изумительно плоский живот, прочерчивая дрожащими пальцами линии тонких ребер. — Гримми…

— Их там двадцать было, — выпаливает охотник, морщась и тяжело дыша — его лицо подрагивает. — Двадцать, блять. Двадцать. А ты, сука, опять, опять один.

Джаспер молчит — в горле стоит ком. Белый свет льется на Гриммара, и взгляд от него невозможно оторвать. Таблетка подействовала, и в голове образовалась нереально сладкая пустота. Горечь смешивается с солью. Гримм делает ещё одно рваное движение — и опускается ему на грудь. Его всего трясет. Его ноги слабнут.

— Ты опять собрался один умирать, — шепчет Гримм. — Опять, уродец.

— Неправда, — тихо отвечает Джаспер. — Я не собираюсь умирать.

— Мудак лживый, — сорвано сипит охотник, утыкаясь лбом ему в грудь. — Опять меня бросаешь. С кем ты был в выходные? С кем облаву готовил в «мусорке»? Хуй его знает — но не со мной. Я тебе нахер не сдался. Тебе яркие краски подавай, сладкие речи, сорока ебанная, тебе…

Превозмогая боль и тяжесть в теле, Джас обнимает Гримма ногами, оплетает его спину руками и оставляет долгий поцелуй на макушке. В паху жарко, жарко в горле. Гримм резко подается вперед и впивается ему губы. Поцелуй получается сильным, горьким и нежным. Язык ложится на язык так идеально, что хочется выть. Бледные гладкие руки касаются его заросших щек, зарываясь в густую темную с проседью бороду, и капитан закатывает глаза.

Гриммар смотрит на него. Его взгляд — взгляд смирившегося со своей участью больного. Джаспер плавным рывком прижимает его к постели.

— Дурак ты старый, — ласково шепчет он тихо, делая первое нарочито медленное движение. — Родной мой старый дурак.

Гримм в ответ лишь упрямо шмыгает носом.

Родриге замер на краю резного кресла окрашенной греческой статуей, не сводя напряженного взгляда с разноцветной стены. Тонкое фиалковое покрывало с сизовато-синим оттенком лежит у него на плечах, стекая на подлокотники живописными складками. Джаспер лениво оглядывает его обнаженное тело — стройные смуглые ноги, складочки кожи на округлом животе, кружки светло-бежевых сосков. Во рту скапливается слюна. Капитан потягивается всем телом.

— Прикройся, — резковато приказывает Сориано.

— После вас, синьор, — ухмыляется Джаспер, щуря слипшиеся от пота глаза. — Что такое? Я сделал тебе больно, amore?

Едва последнее слово срывается с губ, как Родриге вскидывается. Его глаза вспыхивают, губы поджимаются, и крылья носа расширяются, как от гнева. Хотя почему собственно «как»?..

— Не смей называть меня так, — вспыльчиво произносит Родриге. — Не смей говорить со мной… так.

Джаспер молчит. Внутри него — приятная пустота и легкая меланхолия. Черт, он так наделся, что эта драмедия уже сыграна, но… Что ж. Нет, так нет. Первые строки из сценария сказаны. Посмотрим, как обыграет актер свою роль.

Родриге тянется за чашкой чая, стоящей неподалеку. Его теплые пальцы, зацелованные капитаном до последней поры, подрагивают. Он отворачивается к окну и нарочито долго пьет тысячу лет как остывшую травяную бурду. Капитан мог поставить сотню вечно зеленых, что вкуса он не ощущает — его для него нет больше ни в чем. Весь остался у капитана.

Джаспер кривит в ухмылке губы, и «аптекаря» это нервирует. Он допивает чай единым махом. Встает, отбрасывая ненужную шелковую тряпку, и идет к окну. Его кожа золотится в свете узорчатого торшера, широкие полоски седины блестят в когда-то смоляной шевелюре начищенным до блеска серебром. Красив итальянский черт. Даже в пятьдесят — особенно в пятьдесят!

Джас прослеживает взглядом линии напряженных мышц икр, бедер и спины.

— La odio! — внезапно выкрикивает Родриге, резко развернувшись к нему, и его чувственное лицо превращается в карикатурно сложенную маску. — Ti odio!

— А теперь по-человечески, — с легкой насмешкой говорит капитан.

За что тут же получает смачную оплеуху. Джас даже не пытается увернуться — и уж тем более скрыть усмешку. Родриге разражается потоком слов — смесью гнева, боли и страсти. Он носится по комнате, как умалишённый, размахивает руками, не переставая голосить. Капитан лениво наблюдает за ним из-под прикрытых век. Сориано бьет его по лицу ещё два раза и не менее сотни раз повторяет заветное «Ti odio!». Сколько эмоций в этой фразе! Сколько выстраданного наслаждения, муки и страха! Сколько того самого, настоящего! Капитан пьет этот микс до самого дна, смакует его, как наиискуснейше сделанное вино. И ухмыляется насмешливо, заставляя его бродить как можно дольше.