«Дело» Нарбута-Колченогого [litres]
- Автор: Переяслов Николай Владимирович
- Год: 2017
- Язык: русский
- ISBN: 978-5-00073-613-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - ««Дело» Нарбута-Колченогого [litres]». Краткое содержание книги:
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
2.
г. Владивосток 29/Х – 37 г.
Дорогая моя мордочка!
Ты не представляешь, вероятно, себе – какая это радость получать вести от тебя! Сегодня пришла уже 4-я телеграмма, а ведь впереди ещё 2 спешных письма и 3 посылки! Целый, без преувеличения, Крезов музей, рай для меня! Я – бодр и здоров теперь, благодаря всему этому, как никогда. Ей-ей же, Мусенька моя родненькая! Я хочу знать подробности – какие только возможно – о тебе, о твоём здоровье, самочувствии, житье-бытье. Подумать лишь: пошёл уже 13-й месяц, как мы не виделись, – целая вечность! И всё же я неизменно, как и ты, верю в нашу счастливую звезду, в лучшее будущее… Маленькая моя, прошу тебя ещё раз – как могу, заклинаю всем дорогим на свете: смотри за собою, помни, что я всегда с тобою, при тебе. Здоровье, здоровье, здоровье и – всё приложится к нему, как нельзя лучше. Не правда ли, родненькая? Со своей стороны я обещаю тебе – смотреть за собою. Тут – пока в общем сносная осень; иногда, в полдень припекает почти как в Крыму (без шуток); на первых порах я даже подзагорел. У меня чуть-чуть пошаливает сердце, – впрочем, не сильно… Московский этап, с которым я прибыл сюда больше месяца назад, неделю как отплыл в бухту Нагаево (Колыма). Я пока оставлен здесь, – проведу тут, по-видимому, и праздники. Если будешь, мамочка моя нежная, посылать что-либо (письма, посылки), старайся давать срочное направление (спешное). Тут каждый день может быть важен, поскольку я живу в бараке на Транзитной командировке СВИТЛАГа. Присланных тобой денег мне всё ещё не выдали (кстати, говорят, в месяц выдают лишь по 50 рублей), – перебиваюсь «с хлеба на квас» в смысле закупок в циркулирующей иногда лавочке. Да это и не важно, – деньги нужны лишь на бумагу, карандаш, конверты, бритьё, бельё, телеграммы… Посылки – самое главное (не считая, конечно, писем). И – что приятнее всего – что это всё от моего дорогого, маленького мальчика!.. Я тебе бесконечно благодарен, Мусенька! Без тебя мне не стоило бы и жить… Посылаю тебе, на всякий случай, 2 доверенности: на получения из ГУГБа моего литературного архива (если тебе ещё не отдали его, как дважды обещали мне). И второе – относительно квартиры. Разбирайся в обоих этих вопросах, родненькая, сама: тебе виднее, ты – в курсе дела. Используй эти доверенности, когда найдёшь нужным.
Моим первым следователем был известный тебе старший лейтенант Н.X. Шиваров (из 6-го отделения 4-го отдела), его заменил позже ст. лейтенант Ильюшин, он и заканчивал следствие по моему делу. Другим следователем (из 3-го отделения 4-го отдела) был также известный тебе лейтенант А-др Станисл. Красовский. Они-то оба и говорили мне, что мой литературный архив будет мне возвращён. Сдержали ли они своё слово?.. В следующем письме я пошлю тебе доверенность на дополучение остатка гонорара в «Сов[етском] Писателе» за мою невышедшую книжку стихов (не вышедшую не по моей вине). Есть ли у тебя договор на этот сборник, – там был проставлен 8-ми месячный срок для издания рукописи? А издательство его, этот срок, просрочило… Посоветуйся, с кем надо, может, тебе и удастся, при чужой помощи, получить остаток гонорара (1500–2000 рубл[ей])… Вот и вся моя деловая сторона, Мусенька. Самое же дорогое сейчас – да и впредь будет! – для меня: это вести от тебя. Они буквально окрыляют, преображают меня! Я забываю тогда про всё на свете… Как живут: Севочка, Леля, Игорёнок, Софья Николаевна, Юрий Карлович? Что нового у вас там, в Московских палестинах? Наверно, у вас уже глубокая осень, слякоть? (Смотри, мордочка, за собою!) Праздник 20-летия на носу… Пиши мне, Мусенька, как можно чаще, радуй меня, голубчик мой дорогой! В случае отъезда буду телеграфировать. Не знаю, как быть с тёплой одеждой и брюками (они разлезлись вконец), – особенно нужно теплое бельё. Но сейчас, прошу тебя, не думай об этом, так как я ещё не знаю – где окажусь. К тюремному житью-бытью применимо в пище и одежде одно: поскромнее, покрепче, потеплее, посытнее, подешевле… Маленький мой, сероглазый. Крепко, крепко тебя обнимаю и целую, как могу, сильно. Всем горячий привет. Твой мама.
3.
27/XI–37 г. г. Магадан («Дальстрой»).
Здравствуй, здравствуй, родненькая моя девочка! Только что (25/XI), после 8-ми дневного морского плавания по Японскому и Охотскому морю, – плавания, перенесённого мной, в общем, благополучно, даже хорошо – прибыл я, наконец, в Колыму (бухта Нагаево, г. Магадан). Сообщаю тебе, дорогая моя Мусенька, тот адрес, по которому, в крайнем случае (точный адрес сообщу позже, по прибытии на постоянное место, радиограммой), можно посылать мне корреспонденцию (письма и телеграммы) на Колыму: ДВК (т. е., Дальне-Восточный Край), Бухта Нагаево, почтовый ящик № 3 – мне. По этому адресу письма и телеграммы будут направлены на место моего постоянного жительства, в ту командировку, где я буду находиться. Это – первое, мальчик мой нежный. Вчера осмотрел меня, довольно поверхностно (но и так, впрочем, видна моя инвалидность) врач и дал определение: вторая категория – отдельные работы. Это означает, как объяснили мне, что от тяжёлых физических работ я освобождён по инвалидности, а буду использован на тех или иных, отдельных работах (сторож, культработник, напр[имер], и т. п.). Поживём – увидим, как сложатся дальнейшие мои житейские обстоятельства. Здесь уже настоящая зима. Великолепен ландшафт: оснеженные горы («сопки»), на них фиолетовые голые, редкие леса. Величественно, если к этому добавить засиненное зимнее небо, горизонт, ледяной каменистый морской берег, ледяную, совершенно искажённую холодом, как бы скрежещущую, зелёную с пробелью, бурную океанскую воду… Это надо видеть, чтобы почувствовать! Я обязательно где-либо использую эту подлинную «северность», северный озноб природы для своих стихов… Вообще, маленький мой сынок, Симусенька моя, как это ни странно, – тут возникло много лирического подъёма. Вправду, родненькая! Объясняю это колоссальными душевными переживаниями, испытанными мной за эти 13 мес[яцев] заключения (сегодня, кстати, этот печальный юбилей)… Лишь бы разрешили только мне писать здесь стихи, – не писать будет, убеждён теперь, для меня мучительно. А что же, мама, может, и нужно было это потрясение, чтобы вернуть меня к стихам: