Многоцветные времена [Авторский сборник]

3

Журналист из Белграда в мохнатой зеленой куртке раскуривает большую трубку. В белой маленькой кафане пусто, потому что уже не рано. Здесь ложатся спать с закатом. Это, конечно, преувеличение, но не очень большое. Во всяком случае они с капитаном полуночники. Журналист наливает вина в граненый пузатый стакан и зовет слугу.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Филипп.

— Пошлем швабу вина…

Слуга ждет приказаний. Филипп ударяет кулаком по столу. Вино расплескивается на клеенку, которой покрыт стол.

Шваб не видит этого жеста. Он сидит за отдельным столиком, за перегородкой, рядом. Он ест один. Он не должен сидеть за этим столом, в комнате, где сидят гости.

— Не давай ему вина. Я не хочу…

— Пожалуйста, — говорит журналист. — По-моему, Филипп, ты здорово устал. Пойдем скоро спать.

— Нет, ты сначала расскажи, доскажи то, что начал.

Радо говорит, покуривая трубку, извергающую тучу сизого дыма, о том, что он разыскивает кое-какие сведения о временах, когда он партизанил здесь. Надо восстанавливать события во всех подробностях.

— Во всех подробностях, — говорит Филипп, — ты прав. Ничего нельзя забывать, не правда ли?

— Это пригодится потомкам, — говорит журналист. — Они не поверят, что мы выжили после всего, что было.

— Это пригодится и нам, — говорит Филипп, — и, может быть, именно для того, чтобы жить дальше…

В комнате, где они ночуют, не закрывается ни одна дверь. Та, что на балкон, открывается от порыва ветра бесшумно, и оттуда врывается шум моря и ветер. Та, что в коридор, открывается с треском и хрипом, и слышно, как поют и ноют другие двери в коридоре и как стучат ставни. Этот дом потрясен бомбежкой до основания, в нем перекорежило все рамы и все косяки.

Кровати журналиста и капитана стоят рядом. Но они еще не спят. В дверь стучат. Входит шваб, как будто его втолкнул ветер из коридора. Он стоит у двери и смотрит бессмысленными, свинцовыми глазами. Какая-то дикая усталость лежит на его лице, заросшем, сине-черном, худом, потухшем.

— Какие будут распоряжения на завтра? Когда мы едем? — говорит он, ни на кого не глядя.

Филипп смотрит на него так, как будто видит его первый раз.

— Мы едем в восемь утра, все.

Шваб поворачивается к двери.

Филипп наклоняется, чтобы снять сапоги, и вспоминает, что каждый вечер эта возня. Сапоги узки, с ними мучаешься каждый вечер.

— Стой, не все! — кричит он швабу.

Шваб делает четкий поворот. Он опять стоит руки по швам, застывший и мрачный.

— Сними сапоги, — говорит совсем мирно капитан. Филипп упирается другой ногой ему в зад, сапог действительно тесен. Наконец один сапог снят. Снова шваб сгибается почтительно над каблуком, захватывает своими мягкими пальцами каблук, и пальцы становятся стальными. Капитан дает ему пипка, и немец с сапогом садится на пол. Он понимает шутку. Он снова на ногах и ждет приказаний. Сапоги сняты — что дальше?

— Чтобы завтра ты был побрит, — грубо говорит ему капитан.