Чёрный аист

— Я фольклорист, — вздохнул я.

— Одно другому не мешает, — засмеялся Валера. — Зато вспомнишь, кто такие мольфары. Так я скажу про тебя в университете?

— Скажи, — неожиданно для себя согласился я.

Я вернулся на свое рабочее место и принялся расписывать карточки. Между прочим, Якуб Колас был моим любимым белорусским писателем, и это не зависело от того, что случилось с моим отцом в ресторане «Заря». В конце концов, угощали его, а не меня. Я же постигал нашего классика самостоятельно. Сначала я прочитал стихи и поэмы, потом повесть «Дрыгва», по-русски «Трясина», и, наконец, эпопею «На росстанях». Ее главный герой Лобанович был мне особенно близок.

Здесь, в Институте языкознания, я узнавал Якуба Коласа по его письмам, и они нисколько не принижали его значимость. Писатель уловил глубинную суть белоруса и показал ее в «Новой земле» и тех же «На росстанях».

Ну и немалое значение имело то, что Колас работал учителем в деревне Люсино под Ганцевичами. Я несколько раз приезжал туда и бродил по берегу Люсинского озера. Как во всех полесских озерах, от торфяников вода в нем была рыжеватого цвета. Покачивались над ней коричневые шишки рогоза, пахло гарью, изредка пролетала цапля. Здесь Якуб Колас становился писателем…

— Так, девушки, — услышал я голос Зины, — кто берет на себя нашего Сашу? Он ведь совсем один.

Зина привычным жестом двумя руками приподняла свою тяжелую грудь. В этом ее жесте не было никакого кокетства, так поправляют растрепавшуюся челку на лбу. Потом она взяла в руки круглое зеркальце и посмотрела в него сначала одним глазом, затем вторым.

— Как говорит мой муж, морда кирпичины просит, — вздохнула она. — Но другой у меня нет, пусть этой пользуется.

— Его уже Василий Николаевич на себя взял, — сказала Лариса.

Она сидела за столом у окна, и это говорило о высоком положении в цветочной иерархии.

— Василий Николаевич не считается, — возразила Зина. — Он и на меня поглядывает. Мы с Валей замужем, остались вы с Лидой.

Только теперь я понял, что речь идет обо мне.

«Хочу в спортзал к шестиклассницам, — подумал я. — Те тоже беззастенчиво таращились на меня, но при этом молчали».

— Я старая, — сказала Лариса.

— Ой-ой-ой! — положила зеркальце на стол Зина. — Мы тут все старые. Кроме Лиды.

Та фыркнула, но ничего не сказала.

— Сашенька, — елейным тоном сказала Зина, — ты говорил, тебе рассказ надо отпечатать? Могу после работы остаться.

— Тебе муж так останется — ни в какое зеркальце не влезешь, — усмехнулась Валентина. Она в этом цветнике была самой рассудительной.

— Ладно, — вздохнула Зина, — отдаю Лиде. Слышь, Лидка? Остаешься сегодня печатать рассказ.

— Сам справлюсь, — буркнул я.

Я сильно жалел, что упомянул о рассказе в разговоре с Зиной. Скоро о нем весь институт узнает.

— Не узнает, — успокоила меня Зина. — Из этого кабинета еще ни одна тайна на волю не выползла. Правда, дядька Якуб?