Чёрный аист

— Вот это настоящий писатель! — закончил свой рассказ отец. — Каждому, кто пришел в «Зарю», принесли вино, закуску и второе. А я еще и сто грамм заказал за его здоровье. Ты понял, сын, кто такой настоящий писатель?

— Понял, — сказал я и слез со стула. Все-таки я еще не привык долго сидеть на одном месте.

И вот я оказался в кабинете, принадлежавшем когда-то классику белорусской литературы, и на меня оценивающе смотрели пять пар девичьих глаз.

«Придется самому становиться писателем», — подумал я.

Отчего-то я был уверен, что мне это вполне по силам.

Вместе с девицами я стал расписывать отдельные слова из произведений Якуба Коласа на карточки. Но скоро мне стало понятно, что меня взяли в сектор современного белорусского языка не только для этого.

— Саша, сегодня после обеда вы мне нужны, — сказал как-то Василий Николаевич.

С первого дня он стал звать меня Сашей. Я не возражал.

После обеда мы сели в двадцать первую «Волгу», принадлежавшую академику, и поехали. Эта машина с детства казалась мне вершиной советского автопрома, и я сидел рядом с водителем, не в силах сдержать счастливой улыбки.

Мы подъехали к гастроному на Ленинском проспекте, который в народе именовался «генеральским», и зарулили во двор.

— Сейчас оплачу покупку, — сказал Василий Николаевич, — и начнем грузить.

Я и так был готов на все. Фигурка оленя на капоте машины вдохновляла меня на любые подвиги.

— Пойдемте, — выглянул Василий Николаевич из-за двери с надписью «Служебный вход».

Под осуждающими взглядами грузчиков, куривших неподалеку, мы стали грузить в багажник «Волги» ящики с портвейном «Три семерки». Вероятно, другие покупатели, подъезжавшие на «Волгах» к заднему входу гастронома, использовали их по прямому назначению, расплачиваясь при этом живыми рублями. «Жмоты», — читалось во взглядах грузчиков.

Я знал, что зарплата у Василия Николаевича больше чем тысяча рублей в месяц. Кроме того, что он занимал должность заведующего сектором и носил звание академика, за что немало платили, он был еще и академиком-секретарем отделения общественных наук. Но мне ли осуждать академиков? Я готов был таскать ящики в одиночку, однако Василий Николаевич честно пыхтел рядом.

— Завтра пойдете со мной на заседание президиума, — сказал Забелло, садясь за руль машины.

— Зачем? — удивился я.

— У меня слабовато с русским языком, — вздохнул академик. — Поможете переводить. Вы ведь русское отделение заканчивали?

— Русское, — кивнул я.

На заседании президиума, проходившем с участием академиков из Москвы, моя помощь действительно понадобилась. Мешая белорусские и русские слова, Василий Николаевич стал читать по бумажке приветствие и вдруг запнулся.

— Как перевести «памярконы»? — повернул он ко мне голову.

— Снисходительный, — сказал я. — Или добродушный.