Целитель, или Любовь с первого вдоха

От осознания, что Давид прилетел из другого города, узнав, что я больна, вытащил меня с детьми из той вонючей клоаки, подумал о том, что я дорогу не выдержу в таком состоянии, помог умыться и уложил малышей спать — у меня грудь сводит болезненным спазмом. Ради чего все это? Он ведь понимает, что привязывает к себе. Я буду чувствовать себя ущемленной и обязанной поле его помощи.

И сбежать не могу, сил не хватит. Теперь бы умыться и вернуться в комнату, пока Аверин не бросился искать. Не выдержу снова его мягкие, теплые прикосновения, надежные, как мамины руки, и такие нужные сейчас. Должна отталкивать и гнать, чтобы не вляпаться снова. Тогда ведь больнее будет осознавать, что он наигрался в айболита и бросил. Нет, я уже раз пережила это, больше не хочу.

Когда поняла, что Миша наврал о том, что он сын Давида, словно камень на сердце упал, придавил так крепко, перекрыв воздух. Наверное, я хотела, чтобы Аверин узнал Веснушку, чтобы понял, что потерял меня уже давно и никогда не сможет вернуть.

Хотелось мести. Такой тонкой, меткой. Как кинжал в сердце.

Но если не сложилось, не раскрылась правда, значит, так нужно.

Но я не понимала, что делать дальше. Писательский аккаунт заблочили. Из-за болезни детей, неожиданного звонка из прошлого и спины, которую свело по дороге в автобусе, я прозевала продолжение в платной книге, не выложила нужное количество знаков по договору, и все выплаты мне приостановили. Теперь, пока не завершу книгу, буду без копейки.

И будущее, которое хоть как-то держалось на плаву за счет моего заработка, теперь пошатнулось, закачалось, угрожая рухнуть на голову и придавить насмерть. И муж, как назло, за последние месяцы ни копейки на карту не прислал.

Я несколько дней не спала. Лежала, с трудом сдерживая боль, и смотрела в потолок дешевого хостела, боясь разрыдаться и испугать детей. Они мерзли, жались ко мне, ерзали, но терпели все лишения и не ныли, а мне выть хотелось от боли и безысходности.

— Арина, ты в порядке? — голос Давида из-за двери выталкивает меня из раздумий. Я все еще сижу на унитазе, не в силах встать. Боль дрожит в пояснице, обернув ее жгучим ужом и угрожая снова взорваться тысячами лезвий.

Сильный удар в деревянное полотно заставляет меня дрогнуть и просипеть:

— Все в порядке.

— Если нужна помощь, скажи.

— Нет! — вскрикиваю. — Я сама…

Он замолкает, мне кажется, что я вижу, как замахивается снова грохнуть по двери, но отступает. Мнется, терзается, но терпеливо не подходит.

Только когда я, поднявшись и с трудом добравшись до умывальника, пытаюсь открыть кран и вскрикиваю от очередного прострела, дверь-таки слетает с петель, и меня подхватывают сильные руки.

— Упрямая женщина! — рычит Аверин, прижимая к себе. — Завтра легче станет, обещаю, а пока старайся не двигаться.

— Но я… — прячу алые щеки на его груди, — хотела сама.

— Сама. Все сама, а дети ждут здоровую маму, а ты себя выматываешь. Нельзя так, Арин, — в его голосе звенит сталь. Он несет меня в спальню, очень осторожно опускает на постель. Смотрит в глаза, нахмурив брови. Давид после ночи растрепанный, немного припухший, но такой же красивый и манящий.