Целитель, или Любовь с первого вдоха

Но я все-таки поворачиваюсь. Со стоном и стиснутыми зубами получается лечь на живот.

Прежде чем оголить ягодицу, он натягивает одеяло повыше, пряча меня максимально бережно от своих глаз. Это так приятно, что я не сдерживаю улыбку.

— Снимет воспаление, — поясняет Аверин после небольшой паузы. — Не бойся, Ласточка, я очень нежно, — легкое движение по коже ваткой, мягкий шлепок и слабый укол. Довольно болючий, но чуткое растирание по ранке быстро убирает неприятные ощущения, а тягучий, теплый голос заставляет меня снова дрожать: — Пока не меняй положение, я еще маслом разогрею и повязку наложу.

Кусаю руку, пряча заплаканные от боли глаза, и упрямо молчу. Пусть уже делает, что хочет, только бы поскорее, а то меня сдерживает только болезнь. Все тело, мышцы, каждая клеточка тянется к нему, как лепестки разворачиваются к солнцу, так и мне хочется к нему в объятия. Вот прямо здесь и сейчас нырнуть и не выбираться в темный, холодный мир.

Всхлипываю, стоит его рукам опустится на поясницу, чтобы плавно растереть массажное масло и размять задубевшие от напряжения мышцы.

Его руки по-настоящему волшебны. Они не причиняют боли, не давят и не принуждают, а мягко-настойчиво поглаживают поясницу, немного задевая ягодицы. Интимно задевают, но остаются в пределах разумного. Очень осторожно и нежно разминают мышцы спины и перемещаются то вверх, то вниз. Словно дразня.

Я теряюсь на несколько минут, впитывая прикосновения. Не дышу и не двигаюсь, боясь спугнуть ощущение легкости и полной расслабленности. Всепоглощающее, проникающее тепло растекается под пальцами Давида и опоясывает, заставляет неловко ерзать на месте и внезапно застонать, когда жаркие подушечки задевают чувствительные точки и пробивают мое тело словно током.

И я забываю о боли. Она растворяется, рассыпается, исчезает… Ее вымещает пламя. Меня не покидает острое желание повернуться, обнять, влипнуть в этого мужчину и представить на миг, что все может быть, что он рядом и никогда, никуда не пропадал. И не предавал.

Эти мысли немного отрезвляют, заставляют приподняться, уперев ладони в кровать, выглянуть через плечо. Давид смотрит в глаза и продолжает массаж. Не улыбается, не хмурится, просто смотрит. Будто не видит меня, а думает о чем-то другом, но его ноздри и зрачки расширяются, а брюки очевидно вздулись в одном месте.

— Прекрати, — шепчу, падая на кровать, но глаза не увожу, мне хочется видеть его таким голодным.

Аверин вздрагивает, будто его из ведра холодной водой окатили, но водить ладонями по спине не прекращает, только взгляд оживает, становится осмысленным.

— Я не могу это задавить в себе. Прости, — понимает, куда направлен мой взгляд, стискивает губы и роняет голову, руками продолжая разминать мышцы.

— Тогда зачем так мучить себя?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Один из видов кайфа, наверное, — его пальцы смещаются на ягодицы больше, чем раньше, стаскивают одеяло, оголяя меня, но я не двигаюсь, разрешаю ладоням спуститься еще ниже, смять кожу и выдавить из себя неудержимый стон.