Подземелья Лондона

Медленно, считаясь со своими ребрами, он потянулся назад и достал из ранца флягу с водой и газетный сверток с едой. Сел, прислонившись к сухому участку известняка, развернул сэндвич с ветчиной, горчицей и маринованным луком и ощутил, что хочет пить и голоден. Чайка тут же объявилась снова: спланировала из мрака и жадно уставилась на сэндвич. Потом подскакала поближе, и Сент-Ив, отломив кусок корки, бросил ей; птица поймала его на лету и мгновенно проглотила.

Сент-Ив жевал, осматривая расщелину, — ему казалось, что он ест свой бутерброд на втором или третьем уровне огромного дома с частично отсутствующей крышей. Крутой проход между этажами был, без сомнения, проточен за бесчисленные тысячелетия потоком воды, растворившей пласт известняка. Похоже, все это пространство под Лондоном так и возникло: поверхностные воды, беспрестанно пополнявшиеся благодаря прорезавшим столицу рекам и бесконечному числу дождливых сезонов, просачивались сквозь известняк, терпеливо выедая твердый камень. Сент-Ив оказался на пороге чудесной страны, подготовившей к его приходу удобную лестницу. Очевидным долгом ученого было разглядеть в этом возможность, а не неудобства, и пробраться дальше в подземный мир.

Он бросил чайке крошку ветчины и потянулся за промасленной газетой, валявшейся на земле рядом с ним. Чайка, схватив мясо в полете, сглотнула, приземлилась на газету, схватила ее и бешено забила крыльями, унося свою засаленную добычу. Чайки — воры птичьего мира, подумал Сент-Ив, что, увы, полностью объясняет их мимолетные акты дружелюбия.

Он встал, убедился, что с равновесием все по-прежнему в порядке, бросил последний взгляд в подзорную трубу, и, выкрикнув имя старшего Фробишера — вновь без ответа, — принялся спускаться, считая шаги и одновременно мимоходом размышляя о том, как иррационально стремление приписывать животным человеческие эмоции — «верный пес, загадочный кот, мудрая сова». Возможно, жадность тоже числится среди основных опор человеческого поведения, думал он, любовь просто биологична по происхождению, а самоотверженность — иллюзия, призванная прикрыть обычное своекорыстие. Соображения эти не слишком радовали и были немедленно вытряхнуты из головы, когда на глаза Сент-Иву попался черный револьвер с толстым стволом — он лежал на скальном уступе за краем лестницы двадцатью футами ниже.

Сент-Ив готов был поклясться, что видел его прежде. Нарбондо носил такое же неприятное на вид смертоносное оружие — оно скользнуло в бездну за миг до того, как то же самое случилось и с самим дьявольским доктором. Сент-Ив прикинул, разумно ли попытаться забрать револьвер, и отбросил идею как слишком рискованную. Еще дюжина ступеней — и свет лампы выхватил темное пятно, хорошо заметное на белом известняке. Спустившись еще на три ступени, Сент-Ив развернулся и, встав коленями на камень, присмотрелся — почти наверняка это была кровь, давно, впрочем, высохшая. Иного объяснения в голову не приходило. Осторожно выпрямившись, он возобновил спуск и вскоре обнаружил еще кровь — на этот раз изрядную лужу, — а потом кровавые следы тремя ступенями ниже. Один из отпечатков обуви являл узор гвоздей со шляпками, который складывался в пентаграмму.