Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

Сняв туфли, я шагала уставшими ногами по песку, мягкому, холодному и замусоренному. Дойдя до берега, села на бревно, чтобы погреться на солнце, когда оно взойдет, а также чтобы сообщить этому месту о своем присутствии. Поднималось солнце, море безмятежно синело, но лучи пока не добрались до пляжа, и песок был остывшим и серым. Дымка, которая, казалось, вот-вот рассеется, скрывала лесистые склоны холмов и горы. Я уже приезжала сюда после маминой смерти. Но не видела ни моря, ни пляжа. Только детали: белый завиток ракушки, старательно отполированный волнами, краба, который лежал кверху брюшком, зеленую пластиковую бутылку, бревно, на котором я сейчас сидела. Теперь я размышляла над тем, почему мама решила умереть именно здесь. Этого мне никогда не узнать. Единственным рассказчиком маминой истории была я сама, искать ответы у посторонних я не могла и не хотела.

Наконец меня коснулись лучи солнца, и я представила изумление молодой Амалии при появлении первых бикини. “Да эти два клочка ткани умещаются на ладони”, – недоумевала она. Свой зеленый купальник мама сшила сама – с узкой горловиной, из плотной ткани, закрывающий все, что можно, – и носила его долгие годы. Постоянно одергивала его и проверяла, не задралась ли ткань на бедрах, не видны ли ягодицы. По воскресеньям – Амалия явно решила так сама – она обертывалась полотенцем, словно бы замерзла, и не выходила на солнце, а оставалась на лежаке под зонтиком, рядом с отцом. Разумеется, она не мерзла. Дело было в том, что по воскресеньям на пляж отовсюду приезжали кудрявые молодцы в слишком уж неприличных плавках, с загорелыми лицами, шеями и руками – остальное тело было белым; они громко разговаривали, шумели, смеялись, устраивали потасовки, в шутку и всерьез, на песке или в воде. Отец, обычно занятый лишь тем, что ел моллюсков, которых выуживал из песка, – едва завидев их, мрачнел и превращался в деспота. Запрещал Амалии выходить из-под зонтика. Не спускал с нее глаз и следил, не посматривает ли она украдкой на приезжих. Когда те ребята, дурачась и наскакивая друг на друга, все в песке от пяток до макушки, оказывались чересчур близко к нашим лежакам, отец приказывал Амалии и нам с сестрами не отдаляться от него ни на шаг. И выступал на тропу войны, меча гневные взгляды на кудрявых молодцев. Нам с сестрами, как всегда, становилось страшно.

Но мои самые тягостные воспоминания об отдыхе у моря связаны с кинотеатром на открытом воздухе, куда мы часто ходили. Отец, чтобы уберечь нас от притязаний возможных ухажеров, сажал самую младшую мою сестру с краю, у прохода между рядами. Рядом сажал другую сестру. Потом меня, маму, дальше устраивался он сам. Амалию это забавляло и веселило. А я, наоборот, воспринимала те распоряжения отца как сигнал тревоги перед грозящей нам опасностью и начинала волноваться. Заняв свое место, отец обнимал маму за плечи, и этот его жест казался мне проведением последней линии обороны, чтобы противостоять неведомой угрозе, которая скоро даст о себе знать.