Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

– Так ты здесь? – спросила я хриплым, срывающимся от волнения голосом.

Никто не ответил. Я посветила вокруг фонариком. От одной стены до другой была протянута веревка. На ней висели на вешалках две рубашки, серый пиджак, аккуратно сложенные брюки того же цвета и куртка. Внимательнее рассмотрев рубашки, я обнаружила на них такие же этикетки, как на той, которую нашла у мамы в квартире. В карманах пиджака оказались мелкие деньги, семь телефонных жетонов, билет в вагон второго класса на поезд до Рима, проходящий через Формию (на билете стояла дата 21 мая), три использованных талона автозаправки “Атан”, пара фруктовых леденцов, квитанция из гостиницы в Формии за два одиночных номера, три чека из трех разных кафе и счет из ресторана в Минтурно. Дата билета на поезд совпадала с днем маминого отъезда из Неаполя. Квитанция из гостиницы, а также счет из ресторана были от 22 мая. Казерта с Амалией поужинали с размахом: две закуски – 6000 лир; два салата из морепродуктов – 30 000 лир; две порции ньоки с лобстерами – 20 000 лир; две тарелки рыбного ассорти на гриле – 40 000 лир; два гарнира – 8000 лир; два мороженых – 12 000 лир; две бутылки вина – 30 000 лир.

Еда и вино в изобилии. А ведь обычно мама ела очень мало, и от глотка вина у нее сразу начинала кружиться голова. Вспомнились ее телефонные звонки в тот день и непристойности, которые она тогда говорила, – наверное, она была не испугана, а просто навеселе; но может, была и навеселе, и испугана. Амалия всегда вела себя непредсказуемо, и ее не описать одним словом. Она проводила время с человеком, который в прошлом издевался над ней не меньше, чем муж, и продолжал издеваться в настоящем – изощренно. Вместе с ним она сошла с поезда, направлявшегося в Рим, безрассудно последовала за ним в гостиницу и согласилась спуститься ночью к пляжу. Судя по всему, мама не слишком обеспокоилась, когда фетишизм Казерты проявился в полной мере. Я чувствовала ее присутствие здесь, в темноте, словно она была в том пластиковом пакете, который лежал на раскладушке, притихшая и внимательно наблюдавшая за тем, что происходит, – но не измученная, не страдающая. Ей причинило настоящую боль осознание того, что Казерта продолжает преследовать ее с нечистыми мыслями, в точности как это происходило раньше, когда он присылал подарки, зная наверняка, что муж обрушит на Амалию всю свою жестокость. Вот она передо мной, в растерянности и изумлении: выяснилось, что Казерта ходил к отцу и предал ее, рассказав об их связи. Она поражена тем, что отец не убил своего соперника – ведь он всегда грозился сделать это, – но спокойно выслушал его, а затем стал тайком следить за ней, чтобы грубить, угрожать и пытаться заставить ее вернуться. Мама покидала Неаполь в спешке и гневе, подозревая, что отец следует за ней по пятам. Идя по улице вместе с вдовой Де Ризо, она уже не сомневалась в этом. В поезде она вздохнула с облегчением и, вероятно, ждала, что объявится Казерта и объяснит ей наконец свое поведение. Амалия наверняка была озадачена, но не чувствовала страха, и ей казалось, что реален и осязаем только чемодан, в котором она везет подарки для меня. По моему телу прошел озноб. Я положила обратно в карманы пиджака Казерты все эти улики их совместного путешествия. В глубине карманов, почти внутри шва, был песок.