Саломея. Образ роковой женщины, которой не было

Возлюбленный мой начал говорить мне: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! (2:10).

Иоканаан, наоборот, видя Саломею, кричит: «Прочь, дщерь вавилонская! Не приближайся[245] к избраннику Господа!» Эти слова не раз повторяются в пьесе и звучат почти рефреном: «Не приближайся, дочь Содома!»[246]

В этой инверсии гендеров персонажей Уайльд придает новый образ и Саломее, и Иоанну Крестителю, превращая их в андрогинные существа, что позволяет ему иронию по их поводу и даже придание им некоторых пародийных черт. Андрогинность как в более ранние времена, так и в конце XIX века ассоциировалась с некоей универсальностью и совершенством. Это отсылает нас к «Пиру» Платона и речи Аристофана о древнейшем этапе истории человечества, предшествовавшем разделению богами людей на два пола, когда человек был андрогином и ему была доступна совершенная любовь, поскольку в нем были объединены противоречащие друг другу начала – мужское и женское. На рубеже XIX–XX веков некоторые авторы считали андрогина идеальным существом, результатом земной эволюции, в момент смерти оборачивающейся посвящением в идеальный, вечный мир, где все цельно.

В пьесе Уайльда ни Иоанн, ни Саломея как части целого не представляют собой идеала, но вместе они являют идеальную пару, совершенство которой обусловлено их несовершенством. Иоанн – капризный, нетерпимый, неспособный к любви злобный фанатик, Саломея – самовлюбленная, высокомерная, упрямая и мстительная девушка, одержимая эгоистическими желаниями. Более того, наделив каждого из этих персонажей андрогинными свойствами, Уайльд с усмешкой дает понять, что их совершенство главным образом заключено в отсутствии такового. Так Уайльд пародирует не только своих персонажей, но и идею рая, и библейского сюжета о Саломее, и вызванной ею казни провозвестника христианства.