Саломея. Образ роковой женщины, которой не было

Да, Форма – это все. В ней тайна жизни. <…> Сумейте выразить радость, и она многократно возрастет. Вам хочется испытать любовь? Пускайте в ход привычный словарь любви, и слова создадут то чувство, которое для непосвященных будто бы потребовало таких слов. Вам гложет сердце тоска? Погрузитесь в глубины ее лексики, учитесь говорить о ней у принца Гамлета и королевы Констанс, и вы удостоверитесь, что целительна сама способность ее выразить и что Форма, рождая страсть, убивает боль[258].

То, как Саломея говорит с Иоанном, когда тщетно пытается соблазнить его, становится подтверждением этой теории. В этом разговоре Саломея создает новые образы и по ходу действия начинает верить в то, что произносит. Первоначально ее иносказательная речь внушена желанием быть замеченной и оцененной за красоту, очарование и царственность, но затем выражает упрямое намерение получить то, на что, как думает Саломея, она имеет право – внимание Иоанна и его любовь. Отказ Иоанна делает ее лексику все более страстной и иррациональной. Шеуон утверждает: «Третья речь – почти чистый поток сознания, образы все менее конкретны и все более субъективны»[259]. Все, что в ней происходит, отражается в ее слове и настолько для нее реально, что в конце концов она убеждена, что была любовницей Иоанна, при том что в действительности он даже не взглянул на нее. «Я была девственна, ты лишил меня девственности», – заявляет она[260]. Таким образом, мы как бы наблюдаем уайльдовскую теорию искусства в действии: Саломея, как художник, с помощью воображения создает собственную реальность, которая в процессе становления делается более убедительной и властной, чем окружающая физическая данность. Как произведение искусства она независима от своего создателя и вполне реальна. Однако трагический финал пьесы, в котором следом за Иоанном Крестителем умирает и Саломея, не обязательно говорит в пользу подобных эстетических концепций рубежа веков. Не могло ли быть так, что, используя образ Саломеи, femme fatale, как резюме подобной философии, Уайльд на самом деле пародировал последнюю?