На краю одиночества [litres]

– Дед… он после бабушкиной смерти не хотел жить, я знаю. Он и говорить о ней не любил. Не потому, что не любил, а как раз наоборот. Я видела, как он меняется… и снимки, целый альбом снимков. Я бы вам показала, но он куда-то подевался. Стойте смирно. Волосы тоже надо привести в порядок.

– Что там приводить.

Пальцы Ольги разбирали прядки.

Какие-то нелепые у нее, Анны, свадьбы. Та, первая, вспоминалась с удивлением, будто бы все, что происходило, происходило вовсе не с Анной.

Храм. Запах ладана. Голова, которая ныла после бессонной ночи. Госпожа Лазовицкая, в своем наряде казавшаяся еще более подавляющей, нежели обычно. Она поджимала губы и всем видом своим показывала, сколь недовольна выбором сына.

Родня.

Чужие люди. Куда ни глянь, чужие люди, которые разглядывали Анну, оценивали ее и, признав негодною, качали головами. Ощущение потерянности. И желание сбежать. Рука тогда еще не мужа единственной опорой. И голос священника. Тогда в какой-то момент Анне показалось, что их с Никанором отпевают…

Сейчас вот ткань пахла пылью и еще немного лавандой. Платье это хранилось в чьем-то сундуке, и хранилось бережно. А теперь его достали для Анны.

– Он мне все равно нравится, – тихо произнесла Ольга.

– Кто?

– Лешка…

Пальцы замерли.

– То есть вы поняли… я даже сказать никому не могу. Мама… она категорически против, чтобы я с некромантами связывалась. Они с дедом в последние годы даже не разговаривали. И знаете, я не понимаю почему. Когда он умер, тихо умер, во сне… он даже как-то сказал, что ему недолго осталось, силы ушли… так вот, на бабушкину годовщину. А мне не сказали. Я в пансионе жила… девушке нужно приличное образование.

Ольга тихо всхлипнула, и звук этот разбудил кузнечиков.

– Я приехала на каникулы… они бы меня и на каникулы оставили, но это ведь неприлично. Слухи и все такое. Матушка всегда панически боялась, что слухи пойдут. А так… приехала и узнала, что деда больше нет. Похороны? К чему меня отвлекать.

Это Ольга произнесла с непонятной злостью.

– Правда, добраться до денег у них не вышло. Олег пытался уговорить меня на доверенность, только хрен ему, а не доверенность. Мама ругалась. Комнаты дедушкины отремонтировали. В них ничего не осталось. Совсем ничего. Я бы… на память, а они сказали, что избавились от рухляди, да.

Анна коснулась ее руки, утешая.

– Так вот, я видела, что он бабушку любил… Мне потом сказали, его слуга сказал – ему, к слову, тоже отказали от дома вроде как за ненадобностью, – он умер с портретом бабушки в руках. Так и похоронили… Я отписала ему дом. Этому человеку. И мама опять же ругалась, что я так глупо распоряжаюсь имуществом. Только это ведь мое имущество… правда, основные капиталы мне будут доступны только через пару лет, но мне и без того хватает. А мама бесится. Я не о том говорю?

– Не о том, – согласилась Анна. – Но какая разница?

– Я в детстве мечтала о такой любви, чтобы до смерти и после нее… Говорят, тьма сплетает души так, что и вечность становится не страшна. Но, наверное, неправда, да? Если бы так… многие бы захотели.