Сестренка батальона

— Немедленно найдите Корина!

— Я уже искал, никого нету, а они кровью исходят.

— Лейтенант Корин и Евдоким Кондратьевич поехали в медсанвзвод сдавать раненых, — объяснила Наташа. — Разрешите мне? — Повернулась к майору Клюкину. — Разрешите, товарищ майор?

— Иди, конечно, иди. Только поторопись. Твой прием отложим на полчаса.

Собрание продолжалось.

Старший лейтенант Вязников не слышал, как читали заявление Ивана Ивановича, как говорили о нем, не видел, как голосовали и как Братухин тянул руку выше всех.

— Вы, Вязников, что — против или воздержались? — донесся до него голос замполита.

— А? Что? Нет, я... за. Но... понимаете. — Он умоляюще снизу вверх глянул на Клюкина. — Разрешите... туда...

Клюкин вздохнул.

— Иди, Юра, конечно, иди...

Вязников уже подбежал к этому последнему дому, когда рядом разорвался снаряд. Старший лейтенант успел упасть, его присыпало землей, стукнуло по голове. Он испугался. Но не этого удара. Он понял, что снаряд угодил в дом, где были Пастухов и парни из его экипажа, которых Наташа перевязывала. Что-то тяжелое запоздало и больно ударило его по руке. Он хотел потереть ушибленное место, но рукав, на котором виднелась лишь небольшая рваная дырка, был пуст. «Почему же тогда так ноют пальцы?» — подумал он и медленно встал.

Дома, к которому он торопился, не было. На его месте стояла полуразрушенная стена с распахнутой настежь дверью. Откуда-то к ногам Вязникова выползла Наташа. Поднялась, пошатываясь. Из телогрейки и ватных брюк в нескольких местах торчит вата, санитарная сумка разбита, валенки изрешечены осколками.

— Ты ранена, — чужим спокойным голосом произнес Вязников. — Я помогу тебе. Только вот... — Наташа видела, что он что-то говорит, но ничего не слышала, и это было странным.

Ее ужасала будничность того, что она делала. Расстегнула манжеты. Вытянула еще теплую, странно-теплую руку Вязникова. Наложила на предплечье жгут. Долго копалась в разбитой грязной сумке, ища запакованный стерильный бинт...

Пыль улеглась, и они увидели Пастухова. Наташа поискала глазами остальных, но никого не было. Как страшно и как просто. И нет слез. Только огромное, не вмещаемое в сознании удивление — неужели так можно? зачем? для чего?.. И пустота в сердце. И тяжесть в голове.

Пастухов был жив, но они никак не могли поднять широкую квадратную балку, которая лежала поперек него. Когда ее удалось наконец сдвинуть и Наташа стала осматривать и перевязывать Пастухова, он открыл глаза, прошептал запекшимися губами:

— Глупо. Спастись вчера... чтоб... умереть сегодня... — Но Наташа ничего не слышала. Она смотрела на Пастухова, и что-то говорила, и улыбалась сквозь слезы. Удивленная яркой голубизной его глаз, Наташа пробормотала смущенно:

— Подумать только, я впервые вижу, какие у тебя голубые глаза.

Однако и себя не услышала. И только теперь удивилась тишине. Беззвучно говорит что-то, склонясь над другом, Вязников, бесшумно подкатил сто шестой танк, бесшумно выскочили из него Лимаренко, Марякин, Купавин, Абикен Галиев, сержант Рожков. И сама Наташа взбиралась на гусеницу бесшумно, будто кошка.