Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы

В «Литературном факте» Тынянов делает упор на том, как кардинально меняются определения одного и того же жанра – и литературы вообще – в руках писателей и умах читателей разных эпох. Восприятие фрагментарных жанров бывает различным: иногда произведения в этих жанрах могут восприниматься как отдельные части более пространных произведений (таких как поэма), а иногда именно как фрагменты (курсив Тынянова): «В XVIII веке отрывок будет фрагментом, во время Пушкина – поэмой»[383]. Тынянов утверждает, что, когда мы даем определение жанру, нам следует обращать внимание на эти второстепенные или глубоко затаенные свойства, обычно воспринимаемые как что-то само собой разумеющееся[384]. Следовательно, мы должны давать определение роману, исходя из его величины и энергии, из того, что «он – большая форма», а не из его содержания (например, из нашего понимания романа как истории о судьбе отдельного человека) или каких-то других свойств, которые, возможно, доминируют лишь в некий конкретный период. То, что мы учитываем величину формы, уже может натолкнуть нас на глубокие интерпретации, «поскольку каждая деталь, каждый стилистический прием в зависимости от величины конструкции имеет разную функцию, обладает разной силой, на него ложится разная нагрузка»[385]. Переходя к широкому, расплывчатому понятию энергии, Тынянов все еще мыслит себе произведение как цельное, законченное единство – в особенности как «динамическую речевую конструкцию»[386]. Между тем из определения романа как «большой формы» следует, что роман можно написать, агрегируя некие маленькие части без объединяющих сюжетных структур. На взгляд Тынянова, склонность воспринимать совокупность фрагментов как «большую форму» возникает (парадоксальным образом) тогда, когда «малые формы» начинают доминировать и, следовательно, автоматизируются.

Если следовать логике Тынянова, о растущей значимости фрагмента в 20‐е годы ХХ века должно свидетельствовать то, что Гинзбург в статье 1926 года о Вяземском прибегла к намеку на роман, чтобы заострить внимание на достижениях Вяземского в прозе. Она пишет: «В своей совокупности бессвязные отрывки „Записных книжек“ почти монументальны – это своего рода большая форма малого жанра»[387]. Гинзбург стремится определить жанр Вяземского как монументальный, не умаляя достижений этого писателя по части краткости – именно того свойства, которое сделало его «Старую записную книжку» созвучной эпохе Гинзбург. В записной книжке начала 1927 года Гинзбург определяет краткость как свойство ХХ века, отмечая, что современная проза пишется фразами, похожими на стихотворные строчки, – каждая из этих фраз «может оцениваться порознь»[388], по отдельности от других. Наблюдение Гинзбург совпадает с мнением ее современника Евгения Замятина, который в 1923 году провел параллель между краткостью и завороженным интересом модернизма к скорости и энергии, провозгласив: «Старых, медленных, дормезных описаний нет: лаконизм – но огромная заряженность, высоковольтность каждого слова. ‹…› Образ – остр, синтетичен, в нем – только одна основная черта, какую успеешь приметить с автомобиля»[389]. В России основоположником склонности к коротким фразам-абзацам стал Шкловский: он, как написала Гинзбург, «дал современной русской литературе короткую, как бы не русскую фразу»[390]. Тынянов даже сказал Гинзбург, что экспериментальный автобиографический роман Шкловского «Третья фабрика» (1926) следовало бы публиковать отдельными фразами, а не в виде романа[391].