Карьеристы [Роман, рассказы]

Это письмо потрясло Домантаса. Он без жалоб снес бы все: перевод в другой департамент, понижение в референты, наконец, направление в провинцию, но что его уволят вчистую, совсем лишат работы — этого он никак не ожидал. Удар был тем болезненнее, что Домантас не чувствовал за собой ни малейшей вины. Напротив, он полагал, что имеет кое-какие заслуги: обязанности свои выполнял усердно, добросовестно, не польстился ни на единую взятку и, хотя был ставленником христианских демократов, объективно, без фанатизма относился к членам других партий, государственные дела решал в интересах страны. Если же он не умел льстить и угодничать, если не желал молчать о творящихся безобразиях, если порой не мог сдержать резкое слово, то виновен в этом его прямой нрав, его благородство, любовь к правде и нетерпимость ко злу. Его душа была чистой и порывистой, но не гибкой. Он был слеплен из добротной, но плохо вымешенной глины. И хотя не испытывал недостатка в добрых чувствах и намерениях, не умел по-настоящему бороться со злом, не имел обдуманного, методичного плана действий, ибо не понимал до конца всей сложности жизни, не разбирался в разнообразии человеческих характеров…

И патриотизм Домантаса тоже был каким-то неосознанным, разумом он своих чувств не проверял. Стремился работать добросовестно лишь потому, что любил родину, не подводя под это стремление теории: дескать, для благоденствия государства требуются хорошие чиновники. Стихийная любовь и здесь была основой его труда ради всеобщего благоденствия…

Теперь Домантас плелся, опустив голову, по каунасским улицам и комкал в кармане это злополучное письмо. Его вина была взвешена на непонятных для него весах, и он ощущал себя крайне несправедливо наказанным. Взобрался на гору и, вместо того чтобы идти домой, свернул в дубовую рощу, боясь встретиться с кем-нибудь и проговориться о своей беде. Гораздо лучше остаться одному со своим горем.

Чистый воздух, зелень и нежный шорох дубов понемногу приводили его в норму, приглушали, успокаивали боль в сердце.

И лишь побродив пару часов и ощутив сильную усталость, направился он домой.

Жены не было. Викторас съел уже остывший обед, улегся на диван в кабинете и курил сигарету за сигаретой. Полная апатия овладела им. Все вокруг — и квартира, и мебель, и улица за окном, все то, что он помнил, чем восхищался, чему радовался, что ценил и идеализировал, — все это теперь вызывало чувство неприязни, горечи и даже злобы.

До позднего вечера провалялся он в одиночестве, никуда не выходил, ни с кем не разговаривал и, ложась спать, радовался, что жена еще не вернулась и хоть сегодня не придется сообщать ей о постигшей их беде.