Карьеристы [Роман, рассказы]

А Зина в этот вечер, как нарочно, вернулась домой довольно рано, и они вдвоем сели пить чай.

— В будущем месяце получаю отпуск, — буркнул он наконец глухо и нечленораздельно, не поднимая глаз.

— Так. И где же ты думаешь провести его? — осведомилась жена без всякой заинтересованности. В ее тоне прозвучало безразличие, словно он был ей совсем чужой, и спрашивала она не «где проведем отпуск», а «где ты думаешь провести его». Домантаса это обидело, однако он сдержал раздражение и ответил:

— Полагаю, что этим летом мы никуда не поедем.

— Почему?

— А просто так… Останется в кармане лишний лит… — подбирал он слова, обдумывая, как сообщить ей самую неприятную новость.

— Решил экономить? Уж не дом ли собираешься строить? — съязвила жена, не скрывая иронии.

Домантас еще ниже опустил голову и сказал задумчиво, словно самому себе:

— А пожалуй, было бы неплохо иметь собственный дом… хоть небольшой… или, на худой конец, собственную квартиру…

— Поздравляю! — улыбнулась она. — Разумное желание, жаль, что запоздалое… Ну, признайся: шатается твое директорское кресло? — приперла она мужа к стене, догадываясь, что скрывается за его словами.

— Уже уволили.

У Домантене только чуть порозовели щеки. Минуту она молчала, серьезно глядя на Виктораса, вовсе не собираясь устраивать истерики, рыдать и ломать руки. Мысль о возможности такого конца карьеры мужа не была ей чужда; она неоднократно думала об этом и отнюдь не успокаивала себя: дескать, все обойдется… Однако не ожидала, что все произойдет так скоро. И эта внезапность несколько обескуражила ее.

— С какого времени? — холодно уточнила она.

— Месяц отпуска мне оплатят, а после — свободен…

— И от службы, и от жалованья, — с оскорбительным презрением закончила она недоговоренное мужем.

Собираясь с силами, чтобы рассказать о случившемся, Домантас опасался ее причитаний и слез… Зина же отреагировала на сообщение без плача и стенаний, и Домантас почувствовал себя глубоко обиженным.

— Да, и от службы, и от жалованья… хотя, кажется, тебе от этого ни тепло ни холодно, — после небольшой паузы с нескрываемой горечью упрекнул он ее.

Она усмехнулась. В этой ее странной усмешке проскользнула жалость, смешанная с презрением.

— Какой ты все-таки ребенок, Викторас. Все еще думаешь: нация, государство, честность… Боже мой, боже!

— А что я должен был делать? Воровать… как Мурза? — резко бросил он.

У Домантене только губы дрогнули и вспыхнули в темных глазах горячие огоньки. Но, совладав с собой, четко выговаривая каждый слог, она уязвила мужа:

— Не плюй в колодец, из которого пил и из которого, может быть, еще придется пить!

— Никогда! — в том же тоне отрезал он.

— Поживем — увидим…

Он кусал губы, стараясь придумать, как бы еще обидеть жену.