Винтики эпохи. Невыдуманные истории [litres]

– Ладно, чего уж. Ты ж молодой – сходи. Мош, девку какую полюбишь, нам помошницу.

Церковь с нарядным алтарём и пастором в белой тунике Пётр помнил с детства; помнил священнодейство праздников, церковное песнопение, дух благолепия и святости. Прежде чем войти внутрь, постоял у колонн, которыми обычно любовался. Перекрестился, открыл дверь и оцепенел: пятеро трубачей выводили бравурную музыку, напомнившую марш. На дубовых, намоленных предками скамьях, что были отодвинуты к стенам, лузгали семечки, сплёвывая шелуху на пол. Центр почему-то пустовал: то ли по-новому танцевать не умели, то ли гопса-польку зазорно было танцевать…

Пётр остановился у двери: «Пока жил затворником, подросли 15-16-летние». В дореволюционное, царское время знакомились, как правило, на нейтральной территории: в церкви, у магазина, на берегу реки Караман, в которой летними вечерами смывали дневную усталость, зимой катались с высокого берега на санках либо лыжах – на дорогих коньках щеголяли на льду лишь дети из зажиточных семей. В праздники и выходные сходились в церкви, где парни выискивали глазами невест, девки – парней.

Мысли и воспоминания Петра, что застыл у входной двери, прервал голос, громко объявивший: «Краковяк!» Музыка напомнила гопса-польку, и на середину зала вышло две пары. Всеобщее внимание привлекла большеглазая темноволосая шатенка с короткой стрижкой волнистых волос. Прямое, до колен, кирпичного цвета платье с поясом на бёдрах подчёркивало тонкую, ладно скроенную фигуру. Её чёрные туфельки взлетали, как взлетал, едва коснувшись земли, птичий пух во дворе Петра. Танец пуха прерывала сила дождя, после чего отяжелевший от воды и грязи пух подолгу лежал, бывало, во дворе, где постепенно втаптывался в грязь.

Пётр не выдержал, подошёл к лузгавшим:

– Кто это?

– Новая учительша. Из Энгельса. Малышню учит. Сёдни до ей гости понаехали. Вишь – танцуют.

Городская одежда танцующих резко отличалась от одежды местных, для которых короткие юбки были предметом анекдотов. Атрибутом женской красоты была на селе не стрижка, а коса – и чем толще, тем красивей. Мужской голос периодически выкрикивал незнакомые слова: «Падеспанец!» «Падеграс!» После слова «Вальс!» количество пар прибавилось. Большеглазая, с пышной стрижкой, была из другого мира – чуждого, но очень притягательного. Чувствуя всеобщее внимание, она выхватила в окружении лузгавшей, плюющейся шпаны аккуратного, высокого, статного парня и улыбнулась ему.

Пётр ушёл, не дождавшись конца вечера. Дома ждала его Маргарет. Ей не терпелось узнать, «какой-такой вечер» могли устроить «антихристы» и пригляделась ли сыну какая девка. Пётр признался, что его внимание привлекла новая, симпатичная «учительша», но как её зовут, не узнал.