Винтики эпохи. Невыдуманные истории [litres]

Иван Владимирович не предполагал, что сватовство окажется таким непредсказуемым. Тётя стояла бронёй: «Нельзя племяннице замуж, и всё тут». На просьбу объяснить причину ответ звучал, словно забивали гвозди, – однообразно монотонно: нельзя, и всё тут! Директор начинал и так и эдак, раскрывал перспективы: знакомы-де с детства, оба увлечены музыкой, жених в курсе трагедии семьи. Ничто не срабатывало – нельзя, и дело с концом! К двенадцати ночи устали и сваты, и хозяева. Директор выкладывал один довод убедительнее другого – тётя не сдавалась.

Сати в соседней комнате сидела молча, как того требовал обычай. Сваты собрались было уходить уже ни с чем, как в комнату вышла Сати. Все застыли – то был вызов законам сватовства. В тишине, что продолжалось, казалось, целую вечность, она тихо произнесла:

– Тётя, Миша меня не обидит. Я согласна.

Тётя закрыла лицо и затряслась в рыданиях.

– Не плакать – радоваться надо, – поднялся из-за стола дядя, подошёл к племяннице жены и обнял её, – молодец, Сати! Правильно. Жених хоть и не наш, но он любит тебя. И это важнее всего!

– Может, оно так и лучше… – выговорила сквозь слёзы тётя и обняла племянницу.

– Скажи сы-ыну, – повернулся к отцу Миши Иван Владимирович, – что я в ответе за их счастье. Чтоб не взду-умал обижать жену.

На подготовку свадебного торжества ушла неделя. После скромной свадьбы молодые уехали в Москву – до начала занятий надо было успеть найти квартиру и решить вопрос с переводом Сати в музучилище Москвы.

Сати не испытывала тех чувств, которые испытывала к Артуру, но душа обретала покой – муж относился к ней, будто ждал своего ребёнка, и эта нежность наполняла особым смыслом её тело, мозг, душу. По воскресеньям Миша разгружал вагоны; Сати зарабатывала тем, что помогала двум старушкам по дому. Скромное их существование поддерживали также редкие переводы от родителей Миши.