Винтики эпохи. Невыдуманные истории [litres]

В 1925 году на партконференции РКЩб) было принято решение о строительстве на Урале, у горы Магнитной, металлургического завода, и 16-летний Пётр Германн, разговаривавший свободно не только на немецком языке, но и на русском, уехал на молодёжную стройку в Магнитогорск с благословения деда Иоганна и Иоганна-отца: «Добыча руды и угля – то, что будет развиваться. Помереть с голоду на комбинате не дадут».

Закладывался фундамент нового социалистического государства.

В строящемся городе Пётр жил в продуваемом ветрами барачном общежитии, в комнате, где в поисках лучшей доли на 12 кв.м. ютилось десять таких же деревенских, как и он, парней. С зарплатой 80 руб в месяц он четыре года кормил вшей, клопов и терпел холод. Случались дни, когда по нескольку дней не ел ничего, кроме протухшей селёдки и горячего кипятка, зато освоил профессии, о существовании которых ранее не имел понятия. И теперь, перечисляя их, он загибал обычно пальцы. Пётр знал все виды руд, угля, хорошо разбирался в станках – словом, не существовало горных профессий, которые бы не были ему по плечу.

Истосковавшись по родительскому дому, он в августе 1929 г. вернулся в дом деда Иоганна и Иоганна-отца с пустым карманом и решительно заявил: «Из Мариенталя я больше никуда». Было ему 20.

По селу маршировали, провожаемые грустными взглядами стариков, отряды юных пионеров и подростков, вслед которым шептали: «Смотри – слуги Дьявола, безбожные комсомольцы». Отмахиваясь от наставлений родителей: «Вы отстали от жизни», они собиралась по вечерам в колхозном клубе – огромном кирпичном здании бывшей церкви, с которой снесли купол. Курили трубки, самокрутки, активно пропагандировали идеологию коллективного хозяйствования, короче колхозов, что вытесняли идеологию собственника – плоть и кровь поколения отцов.

Надвигался 30-й год. Незадолго после возвращения Петра во двор деда Иоганна и Иоганна-отца неожиданно въехала телега, и колхозные активисты, которых называли «комитетчиками», начали выносить из амбара всё зерно и муку. Когда выносили последний, пятый мешок, дед закричал голосом, который Пётр никогда прежде не слыхивал: «Люди добрые, побойтесь Бога! Чем я завтра накормлю семью, внуков? Вы оставляете нас на голодную смерть!» В ответ по нему основательно прошёлся кнут рослого детины. Пётр хорошо помнил, как вздрогнул дед, побледнел, упал на колени: «Помилуйте…» Хотел, похоже, ещё что-то сказать, но… растянулся, словно подстреленный. Лицо его искривилось, изо рта пошла пена, дед дёрнулся и затих. Комитетчики и потрясённая семья наблюдали, как от сердечного удара умирал дед. «Трогай!» – нарушил тишину детина, и гружённая зерном телега, сопровождаемая воплями, плачем и проклятиями отошедших от шока взрослых и детей, выехала со двора. Смерть деда не перенесла бабушка – её похоронили через неделю в одной могиле с дедом.