Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

– Почему ты не пришел на похороны?

– Смерть она и есть смерть.

– Ты должен был прийти.

– Смерти моей ждешь, а?

Поразмыслив над его словами, я ответила:

– Нет.

Синяки у него под глазами налились и стали фиолетовыми.

– Не дождешься, потому что умрешь раньше меня, – рявкнул он. И, прежде чем я успела угадать его намерение, ударил меня кулаком.

Удар пришелся по правому плечу и застал меня врасплох; это было вторжение в мое внутреннее пространство. Физическая боль не имела значения.

– Ты такая же мерзавка, как твоя мать, – сказал он, тяжело дыша, и оперся о стул, чтобы не упасть. – Бросили меня здесь, как пса.

Я пыталась нащупать голос в своем пересохшем горле; когда голос наконец вернулся, я спросила:

– Зачем ты ходил к ней? Ты и так ей всю душу вымотал.

Отец хотел ударить меня снова, но на этот раз я быстро оценила ситуацию и успела отскочить: он промахнулся и разозлился еще сильнее.

– Какие мысли вертелись у нее в голове на мой счет? – закричал он. – Никогда не знал, что она там думает. Вечно врала. Все вы врали.

– Зачем ты ходил к ней? – спокойно повторила я.

Он сказал:

– Убить ее хотел. За то, что на старости лет решила радоваться жизни, оставив меня гнить в этой норе. Вот, полюбуйся, что у меня тут. Смотри!

Подняв руку, отец показал мне подмышку. Под волосами на вспотевшей коже была багровая сыпь.

– От этого не умирают, – произнесла я.

Он устало опустил руку. Попробовал распрямить спину, но позвоночник, застывший в согнутом состоянии, не поддавался. Отец стоял, все так же широко расставив ноги и держась рукой за стул, дышал неровно, с хрипами. Может, в тот момент ему казалось, что весь мир свернулся до крошечного островка пространства – до пола под его ногами и стула, о который он опирался.

– Целую неделю я следил за ними, – прорычал он глухо. – Он заявлялся каждый вечер в шесть, одет с иголочки, в пиджаке, при галстуке, точно щеголь. Спустя полчаса они выходили вместе. На ней по-прежнему были ее лохмотья, но она умела носить их так, что казалась молодой. Твоя мать – бесстыжая притворщица, у нее нет сердца. Шли они рядышком, разговоры вели. То в ресторан зайдут, то в кино. Выходили оттуда под руку, и она жеманничала, как всегда при появлении мужчины: голосок медовый, рукой поведет вот так, головку склонит вот этак, бедра гуляют.

При этих словах, передразнивая ее, он рукой описывал в воздухе дуги, тряс головой, хлопал веками, вытягивал губы трубочкой и качал бедрами, всем своим видом выражая презрение. Отец явно изменил стратегию. Сперва он хотел запугать меня, а теперь, копируя Амалию, решил позабавить, вызвать насмешку. Но его кривлянье не тянуло даже на пародию, и Амалия оставалась неуязвима – ничто в его жестах не напоминало маму, какой бы мы ее ни воображали, и не имело ничего общего даже с худшим из наших представлений о ней. И отец вовсе не был забавен. Он был просто старик без намека на человеческие чувства – они вытравились из его души недовольством и гневом. Наверное, он ожидал моего участия, слабой тени улыбки. Но мне не было смешно. Напротив, я приложила все усилия, чтобы не показать своего отвращения. Заметив это, он смутился. Взглянув на картину у него за спиной – ту, над которой он работал, – я вдруг поняла, что багровое небо на самом деле было попыткой изобразить извержение вулкана.