Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников

Я решил написать письмо протеста министру культуры (в ведении которого находился университет) и заявил об этом на собрании аспирантов — увы, совершенно не помню, кто там присутствовал. «Кто захочет подписать письмо вместе со мной, может сейчас или позже — до послезавтрашнего утра — сообщить мне об этом!» НИ ОДИН из аспирантов (человек двенадцать) не открыл рта, глядя в землю. Что ж, один так один. На следующий день я составил письмо. И вдруг поздно вечером в дверь моей коммунальной квартиры (улица Мархлевского, 20/2, квартира 30 [ныне — Милютинский переулок, дом Лансере]) позвонил… Андрей Зализняк! Он не был на собрании аспирантов, но от кого-то узнал о моем намерении и примчался поставить свою подпись. Это был его первый личный визит ко мне… А ведь Андрей всю жизнь чурался любых общественных выступлений, но по такому случаю он не счел возможным уклониться. В тот же вечер у меня побывала Лера Чурганова, жена Володи Дыбо: он тоже не был на собрании аспирантов, тоже прослышал про мое письмо на следующий день и тоже захотел поставить свою подпись; но, не имея возможности приехать сам, он попросил об этом свою жену.

Письмо ушло за тремя подписями.

Крохотная искорка добавляется к сверкающему ореолу Андрея.

— Я ничего не знала никогда об этом письме, — говорит Светлана Леонидовна Ивáнова, — и была страшно этим поражена, потому что я об этом услышала только сейчас, когда уже нет Андрея и нет Вячеслава Всеволодовича.

— Андрей любил говорить, — рассказывает Елена Викторовна Падучева, — что он подписывает те письма, которые имеют положительный исход. Вот он подписал письмо Дувакину [47], и Дувакину устроили совершенно замечательную фонетическую лабораторию при университете. Петровский [48]. Так что я сразу не поверила в эту версию, а тут как раз подтверждение [49].

— А еще какие-нибудь письма он когда-нибудь подписывал?

— По-моему, нет. Его каким-то образом обходили. Не привлекали.

— То есть изначально была презумпция, что не надо трогать?

— Да. Не то чтобы он в какой-то момент отказался. Это, конечно, было очень удачно, потому что судьба людей, которые потом вынуждены были отказываться… Им приходилось каяться потом.

— Было отчасти такое представление, — говорит Светлана Михайловна Толстая, — что он, в то время как другие люди пытаются вообще что-то сделать с этой действительностью, он уклонялся от этого. Он не хотел ничего этого. Он не боролся, так сказать. Он вообще был не борец. Вообще до недавнего времени неизвестны были случаи, когда бы он что-то там, не знаю, подписывал или за кого-то вступался. Как-то он был не это… Вот это иногда воспринималось как (не знаю, как назвать эту черту), как какой-то эгоизм или вообще нежелание…

— Вот где, в какой момент он точно знал, что он великий ученый? — размышляет Анна Константиновна Поливанова. — В тот момент, когда возникал риск, что он потратит время и силы, эмоции и энергию на какую-нибудь хрень. Он чудом не попал в антисписок подписантов — ну, в число плохих людей, которые не подписались. Чудом! Но вообще-то говоря, это же вторжение в его личную сферу, это же может разрушить его возможность — ну, modus vivendi — сесть утром за стол.