Золотой век. Сборник классической фантастики [сборник litres]

– Так что ты предлагаешь – вызвать шерифа?

Деннис рассмеялся, оценив шутку. Но с проторенной дорожки не свернул.

– Я тебе скажу, что мы можем сделать. Раз ты здесь, он не единственный, кто знаком с этой работой. Если мы перестанем выполнять его приказы, и начнем выполнять твои – это будет ничуть не хуже, даже лучше. И он ничего с этим поделать не сможет.

– Да к черту это все, Деннис, – с внезапным раздражением произнес Толстяк. – Ты что, воображаешь, что вручаешь мне ключи от королевства? Зачем тебе, чтобы я тут разыгрывал из себя босса? – Он встал. – Предположим, мы поступим так, как тебе хочется. Ну и что, от этого быстрее работать будем? Деньжат в кармане прибавится? Что, ты думаешь, мне слава нужна? Я однажды уже отказался от возможности войти в совет. Ты что, считаешь, я хоть пальцем шевельну, чтобы получить себе в подчинение банду ублюдков, которые станут выполнять мои приказы, когда они и без того все делают?

– Да что ты, Толстяк, я бы не стал беспокоить тебя ради одного только удовольствия. Дело не в этом. Пойми, пока мы терпим этого типа над нами, мы в опасности. Можешь это понять своей башкой?

– Слушай, болтун. Если человек занят делом, он не попадет ни в какие неприятности. Это я о Томе, понятно? Но к тебе это тоже относится. Давай-ка, залезай обратно на машину, да дуй к яме.

Деннис, застигнутый врасплох, вернулся к машине.

– Жаль, что ты не можешь ртом землю копать, – заметил напоследок Толстяк. – Тогда тебя одного хватило бы, чтобы всю работу здесь сделать.

Толстяк медленно двинулся к лагерю, ругаясь себе под нос. Он был по сути простым человеком и верил в самые простые способы решения проблем. Он предпочитал делать то, что хорошо знал, и терпеть не мог всякие сложности. Долгое время он проработал на строительстве оператором и бригадиром, и отличался одной чертой – всегда держался в стороне от всевозможных клик и «внутренней политики», которые часто составляют смысл жизни людей на строительстве. Толстяка беспокоили и тревожили всякие закулисные интриги и ссоры, происходившие вокруг него. Если это бывали ссоры напрямую, он испытывал к ним отвращение, а когда интрига оказывалась сложной и запутанной, он полностью терялся. Он был достаточно глуп, чтобы его врожденная честность проявлялась в речах и поступках. Он знал, что когда имеешь дело с людьми, неважно стоят они выше или ниже тебя, полная честность неизменно оказывается болезненной для всех, к кому она относится. Но ему не хватало ума, чтобы действовать по-другому, да он и не пытался. Если у Толстяка болел зуб, он просто вырывал его. Если у него случалась размолвка с начальством, он требовал, чтобы начальник прямо сказал, в чем дело, а если тому это не нравилось – так найдется работа и в другом месте. И если действия различных клик начинали непосредственно касаться его, он высказывал все напрямую – и увольнялся. Или, если удавалось от них отмахнуться, оставался. Своей эгоистической, непосредственной реакцией на обстоятельства, мешающие ему работать, он заслужил уважение начальства. Вот и сейчас, он нисколько не сомневался в правильности собственных действий. Только как спросить у человека, убил он или нет?