Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Это не помогало — и здесь, чиркая спичками, я рассмотрел сделанную карандашом надпись: «Леха Рыжий. Чапаевск. Ст. 102. Расстрел». Стояла и дата — 30 ноября 1979 года, так что осужденный за убийство Леха сидел здесь совсем недавно — ровно в то время, когда я был в КПЗ. Поелозив по стенам еще, я обнаружил целый мартиролог — разные имена и города, но все надписи оканчивались одинаково кратким «расстрел». Оказалось, эта камера служила еще и камерой смертников — до того, как их увозили дальше в тюрьму в Сызрани. Там они сначала долго дожидались решения кассационного суда, потом ответа на прошение о помиловании — ну и, в худшем варианте, смерти. В Сызрани их и расстреливали.

«Игнат. Зубчаниновка. Расстрел», «Роман. Тольятти. Расстрел», «Блоха. Серноводск. Расстрел». «Вован Лысый. Расстрел. Привет пацанам с Безымянки» — последняя запись была самой старой, ей был почти год, так что к этому времени Вован Лысый, по всей вероятности, слал привет пацанам с Безымянки уже с того света.

Увлеченный своим занятием, я не расслышал шагов за дверью, ключ стукнул в двери, она распахнулась неожиданно.

На пороге стоял эсэсовский офицер.

Иллюзия продолжалась ровно секунду — столько потребовалось глазу, чтобы привыкнуть к свету из коридора, на фоне которого фигура стоящего на пороге офицера казалась абсолютно черной, а форма эсэсовской.

Офицер был, конечно, советский — сходство возникло из-за высоких сапог и старомодных галифе. Впрочем, я тут же заметил, что офицер и на свету был очень похож на эсэсовца, какими их показывают в кино: худой, с военной выправкой и плотно сжатыми губами — к тому же блондин.

— Начальник режима учреждения ИЗ-42/1, подполковник Мальковский, — произнес он с интонацией киборга, после чего принялся меня молча рассматривать.

— Жалобы, просьбы есть?

— Нет, — я опешил. — Все нормально.

Киборг еще пристальней посмотрел на меня:

— Вопросы есть?

— Прогулка будет? — спохватился я.

— Из карцера не положено. Переведем — будет.

Тут что-то дернуло меня за язык:

— Можно не переводить? Меня здесь все устраивает. Будет прогулка — могу сидеть тут и дальше все следствие.

Мне показалось, что в глазах Мальковского появилось какое-то выражение, хотя расшифровать его я не смог.

— Ну, думаю, мы найдем для вас что-нибудь получше.

Аудиенция закончилась, дверь закрылась.

Потом я часто видел Мальковского, спрашивал о нем зэков и пришел к выводу, что, по всей видимости, он, действительно, был не человек. Никто не мог сказать о нем ничего определенного. Он никому не давал каких-либо льгот, очень редко удовлетворял даже те просьбы, которые существовали в рамках тюремного режима. С другой стороны, по сравнению со многими другими островами ГУЛАГа на самарском царили довольно вегетарианские нравы. Здесь надзиратели не устраивали периодических и немотивированных массовых избиений заключенных, как в Ростове, не травили их собаками, как в Новосибирске. Были или нет в ИЗ-42 / 1 специальные камеры — пресс-хаты, — где прирученные уголовники выбивали явки с повинной из подсаженных к ним арестантов, я так и не выяснил. Так что отсутствие свойств на поверку оказалось далеко не самым плохим свойством для тюремщика.