Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе
- Автор: Давыдов Виктор
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Новое литературное обозрение
- ISBN: 978-5-4448-1637-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе». Краткое содержание книги:
Методом тыка, выставив руки вперед, я определил положение углов и стен. Потрогал откидной деревянный щит, на котором предстояло спать. Затем обнаружил расположение крана, больно ударившись о него локтем. После этого понять местонахождение толчка уже не составляло труда. Больше в камере ничего не было, если не считать чуть теплой батареи — то ли в борьбе с еще неведомым тогда глобальным потеплением, то ли, чтобы жизнь зэкам не казалось малиной, батарея была сокращена до двух секций. Спать снова предстояло во всей одежде. На этом я закончил спелеологические изыскания — сил больше не было.
На другой день я с удивлением обнаружил, что в камере было еще и окно. Оно размещалось в метровой толщине стены и, как и в КПЗ, было забрано зонтом. Где-то около полудня на пару часов там проявлялись серые полоски — с тем чтобы вскоре «окно» снова зияло черным провалом, как будто бы выходило не на свет божий, а прямо в тоннель к центру земли.
Камера была карцером, но использовалась и как обычная одиночка. Обитатели одиночек получали еду каждый день — в отличие от наказанных, которым через день перепадала только пайка хлеба. Мне же наутро выдали две столовые ложки сахарного песка, миску каши и, конечно, дневную пайку — законный тюремный фунт[29].
Я не мог толком разглядеть еды и оценивал ее вслепую — как и ел. Однако сразу же вспомнились дифирамбы соседа Чернова кормежке в КПЗ. От тюремной каши не пахло ни хлопковым, ни конопляным, ни даже машинным маслом — никаким. Давали ее тоже примерно треть от порции в КПЗ и, чтобы набрать полную ложку, с самого начала приходилось скрести ложкой по донышку.
Тюремный хлеб — вопреки популярной метафоре — оказался отнюдь не горек, но очень кислым. Крупные крошки выдавали, что после выпечки его уже успели заморозить, видимо, на улице — и разморозили вновь.
В этой пещере я просидел пять дней, лишь дважды выходя на свет божий — вернее, тюремный. Эта сцена со стороны должна была выглядеть забавной: тюремный свет был неярок, но все равно после привычной темноты на несколько секунд ослеплял. Меня заносило в стенку, надзиратель сзади направлял меня тычками, как пастух дурного теленка.
Служебные кабинеты были расположены на втором этаже, там еще раз сняли отпечатки пальцев и сфотографировали, в другой раз надо было пройти медосмотр.
На надзирателя, снимавшего отпечатки пальцев, статья 190-1 УК произвела сильное впечатление.
— Вот ведь гад, родину продавал! — взывал он к патриотическим чувствам женщины-фотографа. — Да за такое надо сразу стрелять!..
Медосмотр проходил в холодной комнатушке, где сидела женщина-врач, укрытая сверх белого халата еще и форменным зеленым бушлатом. Здесь мне не повезло: только успел выполнить приказ раздеться догола и встать на положенный резиновый коврик, как в кабинет заскочил мент-офицер.
— Коля! — радостно воскликнула врач (хотя, возможно, это был и Ваня). — Где же ты был? Мой про тебя все спрашивает…
— В отпуске, — так же радостно отвечал Коля-Ваня, — в деревне.
И с удовольствием пустился в описания радостей деревенского быта, рыбалки и прочего. Все это время я переминался с ноги на ногу на коврике, прикрывая гениталии руками от холода. Когда рассказ дошел до неизбежных самогонки и парной бани, не выдержал и спросил:
— Я вам здесь не мешаю?
— Еще раз вякнешь, ебну так, что костей не соберешь, — не оборачиваясь, пообещал Коля-Ваня. Врач, однако, пугливо ткнула пальцем в мое личное дело. Коля-Ваня повернулся и посмотрел на меня уже внимательно. Взгляд был именно такой, с каким, действительно, могут ебнуть, что «костей не соберешь». Врач быстренько провела медосмотр.
Он состоял из осмотра промежутков между пальцами на предмет чесотки, полового члена — на тему сифилиса, гонореи и прочих побочных радостей интимной жизни, в заключение врач заглянула в зад. Она что-то черкнула в личном деле — после чего можно было, наконец, одеваться — и вернуться в свой подвал.
Возвращение из путешествий по этажам назад в пещеру было пыткой. Снова за спиной хлопала дверь — ис головой накрывала темнота. Казалось, что заперли то ли в шкафу, то ли в кладбищенском склепе — первые минуты трудно дышалось, пусть это ощущение и было чисто психологическим.
По странному совпадению в последнем классе школы — примерно тогда же, когда мне приходилось заучивать Байрона для уроков английской литературы, — я прочел в популярном научном журнале об опытах по sensory deprivation[31]. Подопытных помещали в куб, заполненный теплым глицерином, оставляя лишь трубку для дыхания. Лишенные каких-либо ощущений, они уже через полчаса начинали галлюцинировать. Я боялся, что нечто подобное может произойти и со мной.
29
Несмотря на то что в СССР действовала метрическая система, в ГУЛАГе почему-то сохранялась традиционная, и хлеба заключенным по всем тюрьмам и лагерям выдавалось не 500 граммов, а 450 — ровно один фунт.
30
And when I did descend again,
The darkness of my dim abode
Fell on me as a heavy load;
It was as is a new-dug grave…
Байрон Д.Г. Шильонский узник. Перевод В. Жуковского.
31
Потере ощущений (англ.).