Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

Сидений в обычном понимании внутри куба не было. По периметру шла лишь узкая деревянная скамейка, на которой толком не уместился бы и ребенок. На ней вплотную сидели человек двенадцать — уже на выезде из КПЗ в кубе нас было больше. Далее воронок начал объезд городских отделений милиции и судов, и с каждой остановкой «пассажиров» все прибывало.

Стоявшие зэки были вынуждены постоянно балансировать, как серфингисты, ибо на внутренней стальной поверхности куба не было ни ручки, ни даже болта, за которые можно было бы уцепиться. Люди старались сохранять равновесие, упираясь руками в потолок, но силы инерции, земного притяжения, а главное, качество российских дорог — все вместе работало против нас.

Стоило воронку тормознуть у светофора, переехать трамвайный путь или подскочить на ухабе, как все мы дружно валились то в одну, то в другую сторону — и всегда на головы других, сидевших внизу зэков.

— У-у-у, сука! — кричали тогда водителю, пусть он ничего и не слышал у себя в кабине. — Осторожней, нах, давай — дрова везешь, что ли?..

Сидевшему внизу парню, видимо, надоели мои периодические падения, и он предложил пристроиться у него на коленях. Я сделал это с удовольствием, проехав оставшуюся часть пути в относительном комфорте. Позднее выяснилось, что услуга была платной: доехав до тюрьмы, я не нашел в кармане бушлата пачки маргарина — последнего, что осталось от передачи.

Воронок между тем двигался по сложной траектории, объезжая городские суды и отделения милиции. С каждым новым «пассажиром» из куба вытеснялся некий объем воздуха, и дышать становилось все труднее.

Окончательно в газовую камеру воронок превратился на въезде в СИЗО, где мы попали в «пробку», которую образовали воронки, возвращавшиеся со всех районов, а потом на вахте СИЗО. В этом крытом загоне предыдущие воронки уже простаивали какое-то время с работающими двигателями, так что воздух стал густо токсичным и внутрь куба повалил чистый угарный газ.

Я уже не чувствовал жары, духоты, пота, обволакивавшего все тело, ничего — кроме рывков тошноты, грозивших вот-вот прорваться наружу.

Очнулся я на цементном полу камеры. Она была вся забита людьми. Пяток счастливчиков занимал места на единственной короткой лавке, прочие — валялись ничком на полу либо сидели, оперевшись о стену. Никто не разговаривал и даже не курил — наверное, так должны были выглядеть спасенные пассажиры с «Титаника».

Часа через два из камеры начали выводить людей мелкими группками, она постепенно стала освобождаться. К полуночи остался только я один. Устроился на лавке, чтобы в дремоте не упасть на пол, балансировал и попытался заснуть.

Позднее этот сценарий повторялся во всех тюрьмах. На моем личном деле должен был стоять какой-то особый гриф, и принять решение, в какую камеру меня отправить, могло только высшее начальство — ДПНСИ, дежурный помощник начальника следственного изолятора, — а тюремное начальство всегда и всюду, как олимпийские боги, было далеко и трудно досягаемо.