Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

Она гордо, без слезинки, терпела ту ложную жизнь, которой сама себя подчинила. Никогда не ходила на воскресную мессу. Она не желала, чтобы ее видели среди чванных воскресных христиан. А я ходил на мессу, чтобы иметь друзей. Воскресный покой, песнопения, что-то эротическое в самом церковном убранстве, мнимая близость бога, приподнятое настроение, все это чисто по-католически, после заключительного хорала футбольные команды бежали на поле возле церкви, и флюгер-петушок на церковной башне приветствовал спорт и религию. Если кто-нибудь в деревне умирал, священник в белой кружевной накидке шел со служкой к умирающему. Священник, подобно магу, нес перед собой в обеих руках под светлой салфеточкой тело Христово, а служка левой рукой заглушал колокольчик, временами, когда рука расслаблялась, слышалось легкое бренчание. Однажды ранним утром я с ними повстречался. Я шел к трамвайной остановке, чтобы ехать в школу. Когда тело Христово поравнялось со мной, я не преклонил колена. Огромный священник в огромной кружевной накидке остановился и грозно посмотрел на меня из смертоносного тумана, я споткнулся, задрожал и помчался к остановке. Обслужив умирающего, священник зашел к матери и стал было ее укорять. Ей помогла охватившая ее холодная злость.

— Если вы проходите мимо с причастием, так ему что же, из-за этого пропускать трамвай? У вас своя работа. А он ходит в гимназию.

Когда великан начал было дерзить, она указала ему на дверь. И тут выложила свой последний козырь:

— Если угодно, можете в ближайшие же дни обратиться к моему мужу. Сейчас его нет дома.

Когда она мне это рассказала, у меня мороз по коже пробежал. Она не знала, что делать со своей маленькой победой, смущенно улыбаясь, поглядела на дверь, словно речь шла о каком-нибудь назойливом разносчике.

Мне нравилась в ней эта убогая гордость. Сейчас я вновь припоминаю тогдашние неуклюжие проявления нашей любви. Всякий раз, как он или она вынуждены были защищаться, они давали волю загнанному внутрь чувству. Помню, отец в подобном случае совершенно так же, как мать, любяще-агрессивно откликнулся, когда я — мне было тогда лет девять или десять — однажды упорно промолчал весь урок пения, просто потому, что мне не хотелось петь. Учительница пения, женщина на пятом десятке, в седых кудерьках, поймала меня на этом, и я притворился, будто у меня болит горло. Она посмотрела мое горло и влепила мне пощечину. У отца был отпуск, на следующий же день после уроков он в мундире ждал ее. Она испугалась черепа на его фуражке, а он вежливо предостерег ее от того, чтобы впредь поднимать на меня руку. Со всеми жалобами надо обращаться к нему. Мне хотелось проверить, извлекла ли она из этого урок, и при случае я опять не пел вместе со всеми, тогда она смотрела куда-то поверх меня или же в окно.