Испытание на прочность: Прощание с убийцей. Траурное извещение для знати. Выход из игры. Испытание на прочность.

На перроне отец с матерью обнялись на плотно утрамбованном снегу. Он зажал мне уши руками в шерстяных перчатках, я не слышал, что он говорит, и высвободил голову, но он сказал только:

— У тебя наверняка замерзли уши.

Дома, привыкнув служить заменой отца, чем-то теплым зимой в кровати, я снова спал рядом с матерью, изображал маленького мужчину, чтобы место с ней рядом не казалось совсем уж пустым. Я лежал и слушал, как она дышит или хлопает рукой по перине. Спасаясь от холода, она подтыкала одеяло и перину под себя. Когда я ночью просыпался, она лежала неподвижно под вспученной периной. Как-то раз у нее съехала с плеча рубашка, и я проснулся, держа руку на ее голой груди, мать спала, в лунном свете все было белым — супружеская кровать, обои на стенах, ее тело. Я осторожно натянул простыню ей на плечи, спрятал руку под свое одеяло, грел ее у себя между ног. У меня никогда не возникало желания нырнуть к матери под одеяло и отогреться у ее тела. Я уже много лет, с тех пор как стал наблюдать, понимал, что завишу от механической судьбы, чьим олицетворением являлась пара «отец и мать»: «дарить жизнь» и разрушать ее, они передавали дальше лишь то, чему сами были свидетелями. Ребенком я верил, что мой отец будет бороться за лучшую жизнь. Долгое время считал его бегство достойным восхищения актом расплаты. Мать держалась в сторонке, сначала с отвращением, затем, когда наше положение улучшилось и стали приходить подарочные посылки с премией, — униженно. Она постепенно привыкла и пила свой воскресный кофе не ужасаясь.

На перроне деревенской станции я в последний раз видел отца. Когда поезд тронулся и мы замахали на прощание, уже горели фонари. Не видно было, машет ли он еще или уже закрыл окно вагона. Перед станционным зданием находился старый деревянный писсуар, на замшелой крыше которого лежали под снегом листья огромного каштана, затенявшего летом всю станционную площадь. Мне вовсе не хотелось по-маленькому, но я стал теребить пуговицы штанов с тем, чтобы мать остановилась под каштаном. Я зашел в писсуар и, стоя возле желто-зеленого желоба, думал о том, что хорошо бы теперь перебраться из его спальни, мне хотелось побыть одному, свернуться клубком, как зверь. В мансарде стояла старая кровать, там я не буду слышать по ночам кашель Эдмунда и видеть, как мать ложится в постель.

Она не захотела, сказала, что мансарда не приспособлена под жилье и я недостаточно взрослый, чтобы иметь отдельную комнату, в мансарде холодно и сыро, я там непременно заболею. С чего это я вдруг надумал туда перебраться, да еще сейчас, зимой? Летом — еще куда ни шло. В мае-июне можно будет вернуться к этому разговору. Она просто не хотела лежать одна в пустой дубовой кровати, хотела иметь возле себя, под рукой, что-то теплое, утром она нащупывала его подушку, тащила за угол к себе, накрывала ею глаза и снова засыпала. Если я тянул подушку к себе, она в полусне вцеплялась в нее обеими руками, а иногда, уткнувшись в нее, бормотала что-то невнятное. Тогда я тихонечко вставал, одевался и уходил из дома. Часто на улице было еще темно, и иной раз я видел на снегу лису или куницу. Однажды куница напала на кролика, но выпустила его, потому что я ей помешал. У кролика была дыра во лбу, и он с криком крутился волчком. А я вдруг обозлился на зверька за то, что он дал себя поймать. Своим криком он выпадал из общей картины, и я двумя-тремя пинками избавил его от мучений.