Сократические сочинения
- Автор: Ксенофонт
- Год: 1935
- Язык: русский
- Переводчик: Сергей Иванович Соболевский
- Жанр: Античная литература
Электронная книга - «Сократические сочинения». Краткое содержание книги:
—Да, это известно, — заметил Перикл.
(12) — Поэтому, несмотря на множество переселений в Элладе, они все время оставались в своей земле[143], а многие предоставляли на их решение свои споры о праве, многие искали у них убежища от притеснений сильных.
(13) — Да, — сказал Перикл, — и я дивлюсь, Сократ, как же это наш город клонится к упадку!
—Я думаю, вот почему, — отвечал Сократ, — как борцы какие-нибудь, в сознании своего большого превосходства над противниками и побед над ними, становятся небрежными и отстают от них, так и афиняне, вследствие своего превосходства, перестали заботиться о себе и через это становятся все слабее и слабее.
(14) — Что же им теперь делать, чтобы вернуть себе прежнюю доблесть? — спросил Перикл.
—В этом, по-моему, нет никакого секрета, — отвечал Сократ. — Если им разузнать, какие порядки были у предков, и соблюдать их столь же строго, то они стали бы ничуть не хуже предков[144]. Если не это, то надо взять за образец тех, кому теперь принадлежит первое место, и завести те же порядки, что у них[145]: тогда, при одинаковом укладе жизни, афиняне были бы ничуть не хуже их, а при более строгом даже и лучше.
(15) — Ты хочешь сказать, по-видимому, — заметил Перикл, — что нашему городу далеко до совершенства: когда афиняне будут уважать старших так, как спартанцы?[146] У нас с презрением смотрят на всех стариков, начиная с отцов. Когда они будут заниматься так гимнастическими упражнениями? Они не только сами пренебрегают здоровьем, но и над теми, кто заботится, смеются. (16) Когда будут так повиноваться властям? Они даже хвалятся неуважением к ним[147]. Когда будут так единодушны? Вместо взаимной поддержки для общей пользы, они друг другу вредят, завидуют больше, чем чужим[148], больше всех на свете ссорятся как в частных, так и в общественных собраниях, чаще всех на свете ведут тяжбы между собою[149] и предпочитают наживаться друг от друга таким способом, чем путем взаимной поддержки; на общественное достояние смотрят как на чужое[150], тоже дерутся из-за него и чрезвычайно бывают рады, когда обладают силой в такой борьбе. (17) Вследствие всего этого у нас в городе полная сумятица и засилье зла, страшная вражда и ненависть среди граждан, и потому я очень боюсь всегда, как бы родину нашу не постигло такое бедствие, какого она не в силах будет перенести.
(18) — Нет, Перикл, — возразил Сократ, — ты ни в каком случае не думай, что афиняне страдают таким неисцелимым недугом порока! Разве не видишь, какая у них дисциплина во флоте, как точно на гимнастических состязаниях исполняют они приказания руководителей и в хорах не хуже кого другого слушаются учителей?
(19) — Вот это-то и удивительно, — сказал Перикл, — что такие люди[151] подчиняются начальникам, а гоплиты и конники, которые, как кажется, должны состоять из отличающихся благородством граждан[152], больше всех заражены духом неповиновения!
(20) Тут Сократ сказал:
—А Ареопаг, Перикл, составляется разве не из выдержавших испытание граждан?[153]
—Конечно, — отвечал Перикл.
—Так знаешь ли ты судей, которые при решении судебных дел и во всей вообще своей деятельности поступали бы с бо́льшим благородством, соблюдением законов, достоинством, справедливостью?
—Не могу их упрекнуть, — отвечал Перикл.
—А в таком случае, — сказал Сократ, — не надо отчаиваться, будто у афинян порядка нет.
(21) — А между тем, — возразил Перикл, — как раз в военной службе, где особенно требуются ограничение своей воли, дисциплина и повиновение, они ни на что подобное не обращают внимания.
—Может быть, потому, — отвечал Сократ, — что здесь начальники — то у них люди совершенно невежественные[154]. Разве не видишь, управлять музыкантами, певцами, танцовщиками никто, не знакомый с этим делом, даже и не возьмется, точно так же, как и борцами и кулачными бойцами. Всякий, кто управляет ими, может показать, где он научился тому, чем управляет; а стратеги в огромном большинстве случаев действуют наобум. (22) Тебя, конечно, я не считаю таким: думаю, ты можешь сказать с не меньшей точностью, когда начал учиться стратегии, чем когда начал учиться борьбе; думаю, много военных приемов унаследовал от отца и хранишь в памяти своей, много других собрал отовсюду, где только можно было научиться чему-нибудь полезному для стратегии. (23) Думаю, о многом ты размышляешь, чтобы не осталось неизвестным тебе что-нибудь полезное для стратегии; если заметишь у себя недостаток таких сведений, ты ищешь людей, знающих это, и не жалеешь подарков, расточаешь им любезности, чтобы получить от них недостающие тебе сведения и иметь в них хороших помощников.
143
Философ Платон в одном из своих диалогов («Менексен» 237b) с гордостью упоминает, что жители Аттики были не пришельцы, а автохтоны, что почва Аттики — родная мать им, а не мачеха. По словам Фукидида (I 2; II 36), Аттика, вследствие скудости своей почвы, в древности не привлекала жадности завоевателей, так что население ее не переменялось; жители других областей Эллады, принужденные вследствие войн или восстаний выселяться из отечества, стекались в Аттику, как в мирный и безопасный уголок. Геродот называет афинян древнейшим народом и единственными из эллинов, не менявшими места своего поселения (VII 161). См. выше, примеч. 6. — Сократ и Перикл, как и все их современники, считали историческими эти мифические события, которые мы называли, и не только ораторы (Лисий, Исократ) говорили о них в похвальных речах в честь родного города, но даже дипломаты приводили такие события в виде доказательств: так, например, Каллий в речи своей перед спартанцами (371 год), доказывая им, что они не должны воевать с афинянами и опустошать их поля, ссылается на то, что Триптолем (тоже мифическая личность) первый показал таинства Деметры и Коры (Элевсинские мистерии) их вождю Гераклу и их согражданам Диоскурам и что семя плода Деметры первому дано было Пелопоннесу (Ксенофонт «История Греции» IV 3, 6).
144
На основании этой фразы можно заключить, что Сократ был сторонником возвращения к «государственному строю отцов». Такая тенденция в конце Пелопоннесской войны была очень распространена; это слово служило как бы общим девизом и могло объединить все партии. Но каждая партия под этим выражением подразумевала разное и понимала этот строй по-своему. Аристотель («Афинское государственное устройство», гл. 34), рассказывая о положении дел после несчастного для афинян морского сражения при Эгоспотамах (в сентябре 405 года), говорит, что спартанский полководец Лисандр овладел Афинами. Был заключен мир между спартанцами и афинянами на условии, что афиняне введут у себя государственный строй отцов. «Демократы, — говорит Аристотель, — пытались спасти демократию, а из аристократов одни, именно те, которые принадлежали к гетериям (политическим клубам), и возвратившиеся после заключения мира изгнанники желали олигархии, другие, — не принадлежавшие к гетериям и в то же время бывшие не хуже кого другого из граждан, — стремились действительно к строю отцов». Тридцать тиранов сперва тоже делали вид, будто стремятся к древнему строю. Главным образом под этим разумелась конституция Солона.
145
Сократ говорит о спартанцах. Разумеется, такое мнение Сократа заострено против афинской демократии: восхваление во время войны порядков аристократической Спарты было характерно для аристократов; многие афинские аристократы, ненавидевшие демократию, сочувствовали Спарте: в частности в комедиях Аристофана есть указания на это. Так, в комедии «Осы» (поставленной еще в 422 году), хор, состоящий из стариков-гелиастов, бранит своего противника Бделиклеона (что значит «чувствующий отвращение к Клеону») «врагом народа, любителем монархии, сносящимся с Брасидом» (спартанским полководцем). Эти «лаконисты» выражали свои симпатии спартанцам и внешним образом, подражая им тем, что носили длинные волосы, косматую бороду, грубый плащ. Лаконисты (к которым принадлежали афинские всадники) были, конечно, в подозрении у демократов: в комедии Аристофана «Всадники» (ст. 580) хор, состоящий из всадников, просит не относиться к ним с недоброжелательством за то, что они носят длинные волосы. Точно так же лет через тридцать после постановки комедии молодой Мантифей, для которого написана речь XVI Лисия, просит судей «не относиться с ненавистью к человеку за то лишь, что он носит длинные волосы» (параграф 18).
146
По поводу уважения старших спартанцами можно привести следующее место из трактата Цицерона «О старости» (параграф 63). «Спартанец Лисандр говорил, что Спарта — самое почетное место жительства старости: нигде не придают такого значения возрасту, нигде старость не пользуется большим почетом. Мало того: в истории есть такой факт. В Афинах во время праздника в театр вошел один старик. Хотя много народа сидело там, но его сограждане нигде не дали ему места. Когда же он подошел к спартанцам, которые, как послы, сидели на определенном месте, то они все, говорят, встали и дали старику место для сидения. Когда все сидевшие в театре стали им рукоплескать, то один спартанец сказал: афиняне знают, что правильно, но делать этого не хотят».
147
С резким выпадом против «крайностей» демократии Сократ выступает также у Платона в «Государстве» (562c): «Когда демократическое государство, жаждущее свободы, попадается в руки дурных виночерпиев, стоящих во главе его, и напьется допьяна сверх надлежащей меры этой свободой в неразбавленном виде, оно наказывает правителей, если они не совершенно мягки и не предоставляют полную свободу, обвиняя их как негодяев, стремящихся к олигархии. Людей, послушных властям, оно топчет в грязь, как добровольных рабов, ничего не стоящих; напротив, правителей, подобных управляемым, и управляемых, подобных правителям, оно превозносит похвалами и награждает почетом и в частной жизни и в общественной». Об уважении спартанцев к властям см. ниже, примеч. 6 к IV 4.
148
Это находится в странном противоречии с мыслью, высказанной в параграфе 2 о том, что афиняне благожелательно относятся друг к другу. Ниже, в параграфе 17, опять говорится о страшной вражде и ненависти среди граждан.
149
Аристофан не раз смеялся над страстью своих соотечественников к сутяжничеству. Так, например, в комедии «Птицы» (ст. 39—41) Эвелпид говорит: «Цикады поют на ветвях один-два месяца, а афиняне всю жизнь поют на судебных процессах». В комедии «Облака» (ст. 494—497) на вопрос Сократа: «Что ты делаешь, если тебя бьют?» Стрепсиад отвечает: «Я даю себя бить, а потом, немного спустя, прошу присутствующих быть свидетелями, а потом, опять чуточку погодя, начинаю судиться». Когда ученик Сократа показывает Стрепсиаду географическую карту, на которой обозначены и Афины, Стрепсиад не верит, потому что не видит на ней сидящих судей (ст. 207—208). В «Мире» (ст. 505) Гермес говорит афинянам: «Вы ничем другим не занимаетесь, как только судитесь». Эта страсть афинян послужила Аристофану сюжетом для целой комедии «Осы». У Лукиана («Икароменипп», гл. 16) Менипп, перечисляя характерные национальные страсти, говорит: «Финикияне путешествовали; киликийцы совершали разбойничьи набеги; лаконцы сами себя бичевали; афиняне судились».
150
В этих словах делается намек на казнокрадство. Оно было очень распространено в Афинах. Упреки государственным деятелям по поводу этого часто делаются, например Аристофаном и ораторами. У Ксенофонта («Анабасис» IV 6, 16) спартанец Хейрисоф замечает, что «афиняне — мастера воровать казенные деньги, хотя и очень велика опасность для вора». Один клиент Лисия говорит (речь XIX 57): «Есть некоторые заранее тратящие деньги для того только, чтобы получить от вас государственную должность и вернуть израсходованную сумму в двойном количестве».
151
Под словами «такие люди» разумеются только что упомянутые матросы и атлеты, принадлежавшие к низшим слоям населения, и мальчики и юноши во время гимнастических состязаний и танцев хора, хотя от них нельзя требовать такого сознательного отношения к дисциплине, как от взрослых мужчин.
152
В тяжелой пехоте и кавалерии служили только граждане высших классов — по греческой терминологии, «прекрасные и хорошие». См. примеч. 2 к III 1; примеч. 1 к III 3, а также выше примеч. 3a к II 6.
153
Ареопаг (точнее: Совет Ареопага) был очень древним учреждением. Он состоял из архонтов и бывших архонтов, которые дали удовлетворительный отчет в своей годичной служебной деятельности. Под словами «выдержавших испытание» разумеется докимасия, которой подвергались все кандидаты на государственную должность. См. примеч. 3 к I 2. Таким образом, Ареопаг представлял собою коллегию испытанных людей, и так как доступ в него был возможен только уже в зрелом возрасте, а члены его занимали свою должность пожизненно, то значительное число их должно было состоять из людей престарелых, даже очень старых: это придавало коллегии известную величавость. Уважение к Ареопагу увеличивалось еще оттого, что он находился в близком отношении к религии, и притом к той части ее, которая могла иметь нравственное влияние, чего нельзя сказать о всех частях религии: именно, члены Ареопага были до известной степени служителями тех богинь, которые поддерживали среди людей уважение к вечному праву, соблюдению священных обязанностей, наказывали в качестве гневных Эриний (Фурий) преступников, защищали в качестве благодетельных Эвменид добродетельных людей. По верованию афинян, Ареопаг был учрежден самой богиней Афиной, покровительницей их родного города, как об этом сказано в Эсхиловой трагедии «Эвмениды» (ст. 681 и след.), где сама Афина говорит: «Внемли моему повелению, народ афинский! И на будущее время вечно это будет совет судей для Эгеева народа!.. Здесь уважение граждан и страх, брат его, будут удерживать от преступлений и день и ночь, если сами граждане не будут делать нововведений в законах… Пока вы будете со страхом взирать, как и должно, на такое досточтимое учреждение, вы будете иметь спасительную ограду страны и города, какой не имеет никто в мире, — ни у скифов, ни в краях Пелопа. Я установляю этот совет, которого не коснется прибыток, почтенный, велемудрый, бдительную охрану страны для защиты спящих». Таким же уважением к Ареопагу проникнут и Исократ (VII 37—50). Изображая в идеальном виде состояние, в котором находились Афины, пока Солонова конституция была в неиспорченном виде, он видит причину лучшего положения вещей в то время сравнительно с современным в двух обстоятельствах: во-первых, в том, что тогда должности замещались не по жребию, а по выбору и потому доставались тем, кого граждане считали способными и достойными; во-вторых, во влиянии Ареопага, который зорко смотрел за поведением граждан и пресекал проступки против добрых нравов увещаниями, угрозами и наказаниями.
154
Не только низшие офицеры, но даже и стратеги выбирались из людей, совершенно неподготовленных к военной карьере. Известен пример, что в 441 году знаменитый поэт Софокл был выбран в стратеги только по случаю того, что его трагедия «Антигона» очень понравилась публике. Нечто подобное случилось в 425 году: афиняне осаждали отряд спартанцев на острове Сфактерии. Клеон, кожевенный фабрикант, стал критиковать стратегов. Тогда афиняне послали его, никогда раньше не занимавшегося военным делом, несмотря на его желание уклониться от похода. Демосфен (XIX 237) говорит о нескольких лицах, из которых один занимался расписыванием ящиков для парфюмерных флаконов, другой был подьячим, что они были удостоены высокого почета, в том числе и стратегии: «Эти занятия, — замечает он, — конечно, ничего бесчестного в себе не содержат, но все-таки не дают права на стратегию». У Аристофана («Ахарняне», ст. 1078) одно из действующих лиц говорит о стратегах, что они отличаются больше количеством, чем качеством. Во фрагменте 117 одной комедии Эвполида говорится: «Мы, старики, не так прежде жили: во-первых, у нас в городе стратеги были из самых важных домов, первые по богатству и роду, которым мы молились, как богам, — они и были такими, — так что мы жили в безопасности. А теперь, когда придется, мы предпринимаем походы, выбирая в стратеги всякую дрянь». В другом фрагменте (205) Эвполида сказано так: «Кого прежде вы не выбрали бы даже в надсмотрщики за вином (мелкие должностные лица), теперь мы имеем стратегами». Афинских стратегов остроумно высмеял царь македонский Филипп (Плутарх, «Изречения царей и полководцев» 25, 2): «Счастливые афиняне! Они каждый год находят возможным выбирать по десяти стратегов, а я во много лет нашел только одного стратега, — Пармениона». Плохая подготовка стратегов вполне понятна, если принять во внимание, что «в Афинах не было организовано государственное обучение военному делу» (см. ниже III 12, 5), а учителями военного дела объявляли себя разные философы, вроде Дионисодора (см. выше III 1), которые, вероятно, не были практиками этого дела. Очень интересен рассказ Цицерона о подобном философе, Формионе («Об ораторе» II 18, 75): «Когда Ганнибал, изгнанный из Карфагена, пришел в Эфес к Антиоху и был приглашен послушать перипатетика Формиона, то этот болтун несколько часов говорил об обязанности полководца и вообще о военном деле. Все слушатели были в восторге и просили Ганнибала высказать мнение о философе. Ганнибал отвечал, что он много видал выживших из ума стариков, но такого безумного, как Формион, никого не видал. И совершенно справедливо. Могла ли быть бо́льшая наглость и болтливость, чем та, что Ганнибалу, столько лет боровшемуся из-за власти с римским народом, победителем всего мира, давал наставления о военном деле какой-то грек, никогда не видавший лагеря, никогда не касавшийся ни в малейшей доле никакой общественной должности?».